Олег Юрьев

«Гость синагоги, татарин Европы»

На пути к новокнаанскому языку

Научился разговаривать с дворнягами и кошками.
Радость чистая, отчайся, не томи.
И детишки отзываются забывчивыми ножками,
Потому что это мамочки мои.
Илья Исаакович Риссенберг в течение нескольких десятилетий упорно, безоглядно, безотрывно строит в своих стихах пятый восточноевропейский язык.

Как было весело умирать, или Название Лауры

Vladimir Nabokov. The Original of Laura

Knopf, 2009

Последний, неоконченный роман Владимира Набокова «Лаура и ее оригинал» будет представлен по-русски 30 ноября, в доме-музее Набокова в Санкт-Петербурге. Черновики этого романа Набоков перед смертью просил сжечь, но его жена этого не сделала. После ее смерти сын писателя Дмитрий Набоков решил опубликовать 138 карточек с черновиками, которые хранились в швейцарском банке, а сами карточки — выставить на аукцион Christies, где их продадут с торгов 4 декабря.

Эмигрантская литература: пересадки и переклички

Официальная советская культура породила несколько волн эмиграции. Многие из тех, кто уехал, не сразу поняли, к какому берегу их все-таки влечет. Многие возвращались на родину, кто-то – своими ногами, кто-то – через детей, некоторые – самым желаемым для диссидентов 70-х образом: текстом и голосом, – вот разве что текст и голос по возвращении требуют уже не свободы слова, а его перевода.

Мальчик Мотл остановился в Зальцбурге

Владимир Вертлиб. Остановки в пути

Симпозиум, 2009. Перевод с нем. Веры Ахтырской

Отец — воздушный человек, строитель и продавец воздушных замков, прожектер, коммивояжер, веселый гешефтмахер, кафейный (и кафешантанный) завсегдатай, человек, живущий в мире и лишь иногда возвращающийся к счастливо привстающим на цыпочки детям с полными руками праздника (если повезло) или мимо них, к застывшей в глубине комнаты матери, зализывать раны.

Мальчик Мотл и другие сироты

К 150-летию Шолом-Алейхема

Мы не отметили 150-летие со дня рождения Шолом-Алейхема, когда полагалось, — в марте. Но это значит только одно — мы празднуем его юбилей весь год.

Горлица советской ночи

Эльга Львовна всегда казалась мне — голубкой… но не условно-метафорической, скажем, или, упаси Бог, привычно-символической: мирной — а какой-то особенной, я бы сказал: хищной. Боевой горлицей, может быть.
В темноте и слякоти бесконечной советской зимы, в ее рыбьем жире, в ее удушливом холоде она была сухой и светлой голубкой из солнечного леса «мировой культуры».

Мандельштам: параллельно-перпендикулярное десятилетие

Борис Леонидович упрекал Надежду Яковлевну: «Как мог он написать эти стихи — ведь он еврей!» Если сам еврей, так не обзывайся осетинами. Еще более прав был Пастернак, когда сказал самому автору после прослушивания «эпиграммы»: «Это не литературный факт, но акт самоубийства».