Рабби Меир субботними ночами толковал в синагоге, что в Хамате. И была там одна женщина, которая [приходила] внимать его голосу. Однажды его толкование продолжалось долго, и когда вернулась она домой, то оказалось, что весь светильник уже выгорел.
Сказал ей муж: Где ты была?
Сказала она ему: Я слушала голос толкователя!
Сказал он ей: Тем и этим [клянусь], что да не войдет та женщина в дом сей, пока не пойдет и не плюнет в лицо толкователю.

Сказал ей: «Свари-ка мне чечевицы, парочку». Сварила ему две чечевички. Разгневался.
Сказал ей: «Подай-ка мне пару кабачков!». Подала ему две лампады. Сказал ей: «Поди и разбей их о главу городских ворот!». И в тот момент восседал сам Бава бен Бута у городских врат. Пошла и разбила те светильники ему об голову.

Я хотел бы рассказать два коротких анекдота из Иерусалимского Талмуда. Оба они полны юмора, но связаны еще и общей метафорой, общим уроком. Ошибочное отождествление героя — распространенный прием комедийного действа. Нечто подобное происходит и в талмудическом фрагменте, но наш рассказ приглашает также поразмыслить о том, что делает человека поистине счастливым.

Переходы от лета к осени, как правило, утомительны; завершение года — вообще период нелегкий. Пожалуй, следует выбрать сюжет повеселее. Читатели этих историй уже могли убедиться, что талмудический рассказ не чужд юмора. Вот и сегодня мы обратимся к двум коротким анекдотам, весьма кстати включенным в галахический текст.

Некоторым людям свойственно радикально менять свой жизненный путь и, вручив разводное письмо вскормившей их культуре, искать приюта в объятиях чужой, не столь знакомой, но почему-то безумно влекущей. Едва обретя самостоятельность, они отправляются из Тель-Авива на берега Ганга, из Бруклина в Катманду, из Хельсинки в Рим, из Берлина в Лос-Анджелес, в надежде вкусить иных плодов. Иногда они становятся жрецами выбранных ими религий или культур, а иногда возвращаются к родным пенатам, но священнодействуют уже на новый лад.

Знания Ханины бар Хамы были столь обширны, что он мог бы претендовать на статус «мудреца». «Мудрецов» назначал сам патриарх, они освобождались от налогового бремени и могли не работать, а спокойно заниматься изучением и толкованием Закона. Однако, при жизни патриарха, должность Ханине получить не удалось, и тому было много причин.

И был в бане один архонт, и судил он там одного разбойника.
И тут вышел тот насмешник и, смеясь, встал за колонной.
Сказал тот архонт разбойнику: Кто твой сообщник?
Поднял тот глаза и увидел того смеющегося и сказал: Он со мной!
Того схватили, осудили, и приговорили их к одной казни.

Взору нашего мясника, человека, как то предписывает профессия, не слишком тонкой душевной конституции, предстает чужак, тщедушный вавилонянин, происхождение которого выдают его уста, и требует в будний день дорогостоящего мяса, раздражающе именуя его «литретой». Ну как тут не проучить нахала?

Крутой парень спрашивает у салаги: «Ну че там восклицают на небесах?». Салага, смущенно потупившись, отвечает: «Да разве ж я знаю?!» И крутой — при помощи подзатыльника, вероятно, — приблизит салагу к небесам, дабы услышал, что там говорят о нем о ничтожном. Однако наш вавилонянин не готов принять традиционный сценарий и отвечает дерзко и отважно: «Твой приговор, крутой ты эдакий, уж предрешен на небесах и добра тебе он не сулит!»