Подобное происходило и в поздней античности, когда просвещенные римские граждане, оставив знакомых богов родного, тогда уже достаточно синкретичного пантеона, начинали служить иным богам. Кто Изиде, кто Митре, а кое-кто становился иудеем и галилеянином, как они называли христиан; впрочем, не будучи религиоведами, они не видели особых различий между этими иудейскими религиями.
Епифаний КипрскийИ христианские, и талмудические авторы рассказывают нам о некоем Акиле-прозелите (Аквиле? — по-русски есть оба написания, по-гречески же он Акилес). В талмудической литературе встречаются разрозненные упоминания о римлянине высокого происхождения, который перешел в иудаизм и составил греческий перевод Еврейской Библии. Историю его жизни, понося его и осуждая, рассказывает Епифаний Кипрский. Он пишет, что Акила был греком, близким к императору Адриану, правителю популярному, но евреями не почитаемому из-за антииудейских взглядов и жестокости, которую тот проявил, подавляя восстание Бар-Кохбы. Адриан построил новый римский город Элия Капитолина на месте разрушенного Иерусалима. Привезенный им из Греции приятель был назначен в городе смотрителем работ. Живя в Иерусалиме, Акила сблизился с христианами и принял их религию, по тем временам все еще экстравагантную. Новые собратья, однако, не проявив должной терпимости к его занятиям астрологией и фаталистическим идеям, изгнали Акилу из своих сплоченных рядов. Так, во всяком случае, об этом рассказывает Епифаний Кипрский. Хотя может и не лишним будет в этом усомниться – не исключено, что сам новообращенный разочаровался в христианстве. Однако, покинув его, наш экс-христианин не вернулся к религии предков, но «клятвенно отрекшись от христианства, принял обрезание по иудейскому обряду». Он погрузился в изучение библейского иврита и Священного Писания, результатом чего стал его перевод Библии на греческий язык. Не стоит путать его с арамейским Таргум Онкелос, который без достаточных на то оснований был приписан нашему герою в раннем Средневековье (Онкелос — арамеизм от Акила). От литературного произведения Акилы, с его характерным буквализмом и многочисленными неологизмами, до нас дошли лишь фрагменты, по которым трудно по-настоящему оценить его труд. Однако известно, что его перевод оказал немалое влияние на современников. Нижеследующий рассказ поведает об одном критическом моменте в жизни нашего героя, когда он, пребывая под сенью иудаизма, видимо, уже пережил медовый месяц в своих отношениях с вновь обретенной религией, изведал сомнения и разочарования и стал задавать себе вполне естественный вопрос: а что я вообще здесь делаю?
Рассказ в его наиболее полной форме сохранился в антологии мидраша на Экклезиаст «Когелет раба» (7:8), окончательно отредактированной не ранее VII века н.э.:
…«Терпеливый лучше высокомерного» (Эккл. 7:8).
Однажды Акила-прозелит спрашивал рабби Элиезера и так ему говорил: Вот, вся приязнь Бога к прозелиту – это хлеб да платье?! И только?! Ведь так сказано: «…и любит пришельца, и дает ему хлеб и одежду» (Втор. 10:18). А у меня-то столько фазанов и столько куропаток, что даже рабы мои на них смотреть не желают!
Ответил ему (рабби Элиезер): Легковесно ли в твоих глазах то, что просил Иаков, праотец наш: «…если Бог будет со мною и сохранит меня в пути сем, и даст мне хлеб есть и одежду носить» (Быт. 28:20)? Это ли ничтожная вещь?!
Пришел к рабби Иегошуа и спросил его о том же.
Сказал ему (рабби Иегошуа): Прозелит, что обратился, покорный небесам, удостоится того, что выдадут его дочерей за священников, сынов Аарона! «Хлеб» – это хлебы предложения, «платье» – это одежды священников!
Окружил его словами.
Сказали ему (р. Иегошуа) ученики: Легковесно ли в твоих глазах то, что просил Иаков, праотец наш: «…если Бог будет со мною и сохранит меня в пути сем, и даст мне есть хлеб и носить одежду»?! Зачем ты ему на тростинке подаешь?
Стал он (р. Иегошуа) утешать его (Акилу) словами, говоря: «Хлеб» – это Тора, как сказано: «Идите, ешьте хлеб мой и пейте вино, мною растворенное» (Прит. 9:5), а «одежда» – это (приносимая Торой) честь, как сказано: «Мною цари царствуют и повелители узаконяют правду» (Прит. 8:15)
И оказалось, что лучше было терпение рабби Иегошуа к Акиле-прозелиту, чем тот гнев, что излил на него рабби Элиезер. Ведь если бы не так, то вернулся бы Акила-прозелит к своему чужеродству. И потому следует сказать об этом – терпеливый лучше высокомерного (Эккл. 7:8)
Рассказ открывается и завершается одним и тем же стихом, который создает назидательную, хотя и несколько искусственную, рамку повествования. Здесь мы находим традиционное противопоставление мудреца, бескомпромиссного и сурового, учителю, готовому поступиться и своим достоинством и авторитетом перед тем, кто пришел к нему с вопросом. Но этот сюжет – не более чем дань определенному нарративному топосу. На самом деле рассказ совсем о другом. Перед нами история чужака, который приходит в густонаселенный мир иудаизма. Как странник, проделавший долгий путь, он напряженно всматривается, пытаясь найти для себя место. Особенно это сложно пришельцу именитому, ведь и место он должен занять достойное. Человек, близкий к императору, возможно – царского рода, ученый грек, сведущий в языках, он провел достаточно времени и над страницами Библии, и в домах учения, чтобы понять, что ему может предложить религия евреев. Изучив доступные ему тексты, он осознал — не так уж и много. В книге Второзакония законодатель призывает выходцев из Египта, пришельцев в чужой земле, быть милосердным к себе подобным, давать им платье и еду. Закон говорит о милосердии, что само по себе немало. Но ничего не говорит о том, кем станет пришелец в общине Завета. Однако вполне понятно, что пришелец, даже тот, к которому хорошо относятся, все равно останется чужим. В конечном счете, своему не нужно давать одежду и еду, не нужно стараться его полюбить. Это чужого следует кормить, одевать, а, стало быть, и любить — поскольку он чужой, и если его не поддержать, то он погибнет. Так складывается определенный тип отношений, в которых стороны поддерживают друг друга: члену общины необходим пришелец, чтобы возлюбить его, а тот необходим пришельцу, чтобы иметь хлеб и платье. Но как вписаться в этот достаточно жесткий сценарий гордому уроженцу Эллады?
Наш эллин, свершая свой духовный поиск, оставил религию предков, предложившую объяснение мироустройства, но не сулившую утешения. Он искал и не нашел себе места в общине христиан, у которых не было ни эллина ни иудея, а рецепты спасения раздавались на каждом углу в обмен на денежные дотации и отказ от мирских благ. Мы не знаем, почему он выбрал иудаизм, — но кажется неслучайным, что его обращение и христианский, и талмудический авторы описывают как процесс обучения — языку и тексту. Видимо, именно Текст послужил для него приманкой. И вот он оказывается перед библейским текстом и вопрошает о награде за преданность. И что же ему обещано? Платье и хлеб.
В этом немало иронии. Акила, один из высших римских чиновников в Стране Израиля, живет, как подобает римскому патрицию, в роскоши и неге, и даже его рабы воротят нос от фазанов и куропаток. Он сам может накормить голодных иудеев, он скорее господин, нежели нуждающийся. Он ищет не хлеб, но суть — его присутствие в общине Завета должно быть осмысленно. Именно за этим он идет к старому мудрецу, рабби Элиезеру, о котором мы еще расскажем отдельно. Но этот педантичный старец, склонный к буквальному пониманию библейских стихов, возмущен вопросом. Хлеб и платье — знаки человеческого достатка. Если Бог дал тебе хлеб и платье, значит, Он хочет, чтобы ты жил. Праотец Иаков не просил ничего большего!
Человек должен быть счастлив тем немногим, что у него есть, и не заботиться о своем положении в этом мире. Наверное, при определенном уровне праведности с этим нетрудно согласиться, но это явно не тот рецепт, который пригоден для всех. В вопросе прозелита мудрец услышал пренебрежение к тому, что представляется ему теологической нормой смиренного приятия божественного правосудия. Он не замечает боли чужеземца, который пытается понять, что для него уготовлено на новой стезе. Поэтому Акила, недовольный ответом старца, отправляется к более молодому и не столь бескомпромиссному рабби Иегошуа.
Понимая, что галантерейно-продовольственное счастье не удовлетворит прозелита, тот истолковывает стих из Второзакония иносказательно: хлеб – это не просто еда, которую получает пришелец, это хлеб посвящения — хлеб предложения, который возлагают на стол в Храме, и предназначен он лишь для Господа. Одежда — это те особенные одежды, в коих служили священники в Храме. И то, и другое не может быть уделом гера, лишь священники из рода Аарона, облаченные в специальные одежды, возлагают хлеба на стол во внутреннем приделе Храма. Но, восторженно восклицает р. Иегошуа, прозелит истинный и праведный удостоится дочерей, которые выйдут замуж за священников. Тем самым счастливый родитель окажется соучастником храмового действа. Толкователь усматривает в проблематичном для Акилы стихе намек на то, что скудные, по его мнению, «хлеб и платье» – лишь временная награда, сулящая впоследствии неожиданные дивиденды. Риторическая искусственность сказанного очевидна и акцентирована рассказчиком — он говорит, что мудрец «окружил героя словами». Кроме того, можно понимать так, что слова эти лишь окружают его, не проникая в сердце. Толкование нестерпимо и для учеников мудреца, наблюдающих за неудачной попыткой придать новый смысл библейскому стиху. Они слово в слово повторяют гневное недоумение рабби Элиезера: если дарование хлеба и платья носит лишь метафорический характер, то как быть с хлебом и платьем, обещанными Иакову, — очевидным выражением божественной благосклонности? Ученики указывают мудрецу на неправдоподобность сказанного, используя не совсем ясную идиому — «на тростинке подать». Слово тростник (кане) может означать пишущий предмет, но еще и — посох, трость. Если здесь обыгрывается первое значение, то идиому можно понять так: ты говоришь, как пишешь, но мы-то знаем, что это не так. А если второе — твои объяснения случайны, как те случайные находки, которые поднимают посохом, и ценность твоих слов столь же невелика. И тогда между молчаливым несогласием прозелита и словесным неприятием учеников возникает новое толкование стиха, не менее дерзкое, но преследующее иные цели — это не апология, но утешение.
Мудрец пытается поддержать прозелита своими словами: хлеб оказывается Торой, ради которой новообращенный и пришел в общину Израиля, и она не просто свод законов, нередко неудобных, но пища на совместной трапезе, где Бог принимает человека, возлюбившего его мудрость, согласно интерпретации стиха из книги Притч: «…идите, ешьте хлеб мой и пейте вино, мною растворенное» (Прит. 9:5). Одежда оказывается метафорой чести, которой удостаивается в Израиле тот, кто мудр: «Мною цари царствуют и повелители узаконяют правду» (Прит. 8:15). Так, прозелит, который никогда не удостоится высокого положения в сложной иерархии сословий, превзойдет любого, если овладеет Торой, которая и есть его награда.
Болезненный для новообращенного библейский стих компенсируется щедрым даром талмудической культуры — он может обрести Тору, как всякий из ученых, и это зависит только от него.
Утешенный грек отправляется в тишь библиотеки писать свой грандиозный магнум опус и – рассказчику важно это добавить – уже не стремится к другой, более подходящей религии. Он нашел то, что искал, — не правда ли, ему можно позавидовать?
|
|
Tweet |
