Письма приметливого путешественника |
|
|
Сколько лет путешествие было приятнейшею мечтою моего воображения? Не в восторге ли сказал я самому себе: наконец ты поедешь? Не в радости ли просыпался всякое утро? Не с удовольствием ли засыпал, думая: ты поедешь? Сколько времени не мог ни о чем думать, ничем заниматься, кроме путешествия? Не считал ли дней и часов? Как и карамзинский герой, наши путешественники наблюдательны и сентиментальны, охвачены нежнейшими — или какими иными — чувствами к встречающимся им предметам и персонажам и стремятся донести свои живые впечатления до читателя. Наших путешественников тоже отличают пестрота и неровность в слоге, ведь впечатления свои они записывали не на досуге, не в тишине кабинета, а где и как случалось, дорогою, на лоскутках, карандашом… Мы надеемся, что письма эти, равно как и карамзинские, удостоятся лестного благоволения публики, а кто в описании путешествий ищет одних статистических и географических сведении, тому, как известно, показано читать Бишингову «Географию».
|
 |
Пока ходишь по залам Бельведера, откуда-то все время доносятся вопли. Сначала я решила, что это переговариваются реставраторы — они висели под капителями у входа. Но все же то были именно вопли, а не речь, и наша следующая версия гласила, что снимается историческое кино. Впрочем, вскоре все прояснилось…
17 февраля
|
|
 |
Это последнее место в Европе, а может быть, и в мире, где, делая шаг, ты оказываешься в другой реальности. Южное Средневековье сменяется северным базаром, и мы идем, лавируя между лавочными зазывалами, запахами кебаба и жареной рыбы из забегаловок, разноцветными холеными кошками.
|
 |
Письмо из Таллина
Ты рассказываешь детям, как собирала каштаны на тенистой аллее, а они тянут тебя к витрине с пластмассовыми зайцами. Какие зайцы? Ведь здесь еще вчера был видеосалон, где ты смотрела свой первый фильм ужасов. Дети говорят: «Страшный заброшенный замок!» — а ты злишься: «Это не замок, а Дом культуры железнодорожника, здесь была моя первая дискотека!»
|
 |
Если держаться подальше от прославленной площади да еще от моста Риальто, запруженных интернациональными массами ротозеев, поздней осенью Серениссима вполне проходима и проплываема. Родовые кланы японских туристов, процессии поздних немецких романтиков и американские десанты пасутся по большей мере именно там, а поодаль, кроме местных жителей, встретишь разве что симпатичнейшего бородатого эксностриса, не сделавшего окончательного выбора между Вайлем и Генисом, — заблудшую русскоговорящую овцу, с трудом оторвавшуюся от могилок Бродского, Стравинского и Дягилева на кладбище Сан-Микеле.
|
 |
Открытки из Владивостока
Но знаете, там, где мой детка каждый день ходит в свою московскую-с-уклоном школу, есть одно специальное место. Если точно угадать, когда пора, и обернуться, видишь как бы подъем на сопку. А если из кухни посмотреть в окно часов в семь утра, между домами иногда блестит море.
|
 |
Не ты ли чтишь Чехова как самого сексуального писателя в русской литературе, потому что сексуальность для тебя — производное от ироничности? Чехов здесь — главное достояние, икона локального патриотизма. Он смотрит отовсюду, похожий на Пушкина, Дзержинского и раввина одновременно. Есть даже казино-бар «Чехонте».
|
 |
У подножия лестницы вывалила из пасти язык волчица с двумя детьми под брюхом. Вверху, на смотровой площадке — люк с железной крышкой и белое слепящее солнце. По камням ползет здоровенный жук, ему не жарко, он закрылся блестящим панцирем, у него тут дела, — древняя, неизменная тварь. От нас же с тобой, дорогой Ванечка, не останется ни башни, ни дороги, ни цитаты о платных сортирах. Одни электронные письма, и те.
|
|
|
