В январе израильская газета «Маарив» опубликовала колонку с рекомендациями для туристов, посещающих Москву. Кроме всего прочего, было указано, что российская столица занимает важное место в карьере «Джеймса Бонда XIX века» — Эраста Фандорина, героя многочисленных произведений Бориса Акунина.
Своим успехом на Ближнем Востоке неутомимый сыщик обязан переводчику Игалю Ливеранту.

— Игаль, начну с придирок. ‏На титульной странице «Азазеля» указана фамилия переводчика — Либрант, с расставленными огласовками. Я же знаю вас как ЖЖ-юзера Ливеранта…

— Я — и то, и другое. Говорят, ливерантами на Украине — а я родом из Днепропетровска — называли конокрадов.

— Романтично.

— И мне нравится. Когда мы приехали в Израиль в 1990-м, чиновники министерства абсорбции записали фамилию Ливерант через букву «вет» вместо двух букв «вав». Решили, наверное, не заморачиваться. Ясен пень, что по умолчанию такая транскрипция воспринимается ивритоязычным человеком как Либрант. Но я абсолютно спокойно отношусь к такой языковой эволюции.

— Вы, насколько помнится, не конокрад, а японист. Как и сам Чхартишвили.

— Я — бакалавр востоковедения (японистика) и политологии Тель-Авивского университета. Сейчас доучиваюсь на магистра истории и философии наук и идей. Помимо переводческой работы вкалывал на стройке, на автозаправке, был продавцом, охранником, учителем.

— Когда и почему Игаль Ливерант заставил Эраста Фандорина разговаривать на иврите?

— От балды, во время наступившего в моей армейской жизни затишья. Затишья в самом прямом смысле, когда не надо было бегать и стрелять (а служил я в противотанковой роте бригады «Голани»). Я прочел Акунина, восхитился и решил перевести для подруги, коренной израильтянки, теперь уже жены.

Распечатал перевод на принтере, вручил. Подруга прочла и сказала: «А почему бы не предложить это какому-нибудь издательству?» Разослал, несколько издателей откликнулось. Все-таки Акунин неплохо продается в Америке и Англии, есть хвалебные рецензии.

Родители жены, кстати, — ленинградская интеллигенция, отказники начала 70-х. Приятельствовали с Бродским, Пекуровской, Топоровым. С другой стороны, девочка родилась уже в Израиле и росла с няней йеменского происхождения. Дома с ней говорили на иврите.

— Супруга по-прежнему разделяет вашу страсть к Акунину?

— Тщательно прочитывает все мои переводы и высказывает ценные замечания. Но думаю, что русской литературой, да и всем нашим советско-интеллигентским пластом культуры я ее уже достал.

Как-то ее сверстница, у которой похожая родословная, метко заметила: «Быть носителем русской культуры — это как участвовать в мюзикле. Один что-то ляпнул, другой ответил цитатой из классиков, третий зарифмовал, а четвертый пропел».

— С носителями русской культуры мы разобрались. А каково быть литературным переводчиком? Корректоры или редакторы не цепляются к каждому слову?

— Мой редактор — опытнейший Петр Криксунов, переводчик Булгакова, Достоевского и других. Корректорами служат интеллигентнейшие Илай Мельцер, он же по совместительству и издатель, а также Амит Бен-Иегуда, самый дорогой наборщик в Израиле. Он — как тот доктор, которого рекомендуют в «Большом Лебовском»: «очень тщательный», с безупречным чувством синтаксиса и морфологии.

Но бывают разные случаи. Обратились ко мне как-то молодые ребята, братья Барекет. Они открыли издательство «Окьянус» и задумали проект: писатели переводят классику для юношества. Например, Яхели Соболю достался «Белый клык». Из русской литературы — один новомодный писатель советского происхождения взялся за «Капитанскую дочку», а меня приставили редактором.

Увидел перевод… мама дорогая! Человек элементарно не владеет ивритом. Как целых две книги издал — загадка. Перевод был не просто плохой, а с фантасмагорическими ошибками. Например, вежливое «вы» всегда переводилось как атем, «вы» во множественном числе. Я исправил на ата, то есть, «ты». Когда важно различие между выканьем и тыканьем, есть другие способы, позволяющие это различие продемонстрировать.

— Исправили, а потом?

— Потом переписал все от начала до конца. За редакторские копейки. Когда писатель, он же переводчик, увидел результат — закатил форменную истерику.

Издатели уговорили его принять примерно половину сделанных мной правок. Даже вызвали маститых асов перевода. Например, Нили Мирски («Москва-Петушки»), чтобы та заверила обидчивого литератора, что «вы» — это никоим образом не атем. Но он — ни в какую. В итоге я запретил издателям использовать мое имя. Такие вот пироги.

А вообще, переводы — штука опасная. Несколько лет тому назад израильский режиссер Ренан Шор снимал фильм «Одиночки» («А-бодедим») про бунт в армейской тюрьме в 1998 году. Оба главных героя — иммигранты из России, и меня попросили часть их реплик перевести на русский. Роли исполняли молодые актеры: Саша Агронов и Антон Островский. По сценарию, Сашин персонаж — брутальный такой парень, по непонятной причине по-собачьи преданный своему более отесанному приятелю.

А приятель время от времени читает ему нотации. Типа, болван ты эдакий, дикарь и примитив. Пока все происходило на иврите, проблем не было. На неродном языке ругательства меньше режут слух. Но когда в тексте благодаря моим стараниям появилось слово «хачик», из ноздрей бухарца Агронова пошли тонкие струйки дыма.

Думаю, если б я в жизни меньше железа тягал, будущее мостов между культурами явно бы затуманилось. А так ничего, обошлось.

— У каждого переводчика — свой стиль работы. Одни предпочитают создать черновой вариант всего произведения, а затем уже его дорабатывают. Другим больше нравится изначальное доведение каждой строки до ума. Как работаете вы?

— Раньше — бежал вперед. Теперь стараюсь не оставлять ничего в тылу. Процесс простой: открытая книга, я, и Microsoft Word. Появляется неясность — открываю словарь или лезу в интернет. Очень сильно помогают ребята с форума «Ф!», настоящие ходячие энциклопедии по акунистике. Когда возникает надобность в чужих переводах (сноски, аллюзии на классику, Гоголь там, Гомер), иду в университетскую библиотеку. Ничего из ряда вон выходящего.

— Какие именно выражения заставляют лезть в словарь?

— Все зависит не от конкретного слова, а от того, удалось ли найти в иврите нужный языковой пласт. Ведь в чем акунинская фишка? В том, что действие происходит во времена Толстоевского, а текст при этом читается абсолютно актуально. В иврите такое сочетание очень непросто нащупать.

Сложно с криминальной феней, например. На русском этот пласт знаком всем, вся страна мысленно сидит на нарах, особенно после бурных 90-х. А кто в Израиле знает, как ботают между собой гангстеры братья Аберджиль? Кто об этом пишет? Я проштудировал чуть ли не единственный труд по этой теме — «Запрещенный язык: жизнь и слова в тюремных стенах» д-ра Томера Эйната.

— Подумываете о собственном литературном творчестве?

— Когда мне будет что сказать — скажу. Пока вроде такого желания нет, я и в Живой Журнал-то редко пишу.

— Сам Чхартишвили о вас знает?

— У него есть родственники в Израиле. Я понял, что они ему докладывают об успехе, о рецензиях. Недавно через общих знакомых получил от него комплимент. Был очень, очень польщен. Акунин и форум «Ф!» тайком посматривает, видит продвижение переводов на иврит.

— Кстати, как там с рыночным потенциалом Фандорина? В Израиле русская литература традиционно считается качественной, но некоммерческой, на любителя.

— Переводы с русского на иврит проблематичны прежде всего потому, что практически ни в одном ивритоязычном издательстве нет ответственного русскоговорящего редактора. И для того, чтобы перевод с русского был опубликован, должна произойти куча счастливых совпадений: кто-то где-то что-то прочитал про писателя N (или услышал от друзей, помнит из школьной программы), а затем снова это где-то промелькнуло, а потом он вдруг увидел русского охранника у входa в магазин, который читает то же самое. Как-то так.

Поэтому шансы издать на иврите современную русскую литературу практически нулевые. Наташа Мозговая перевела Пелевина, Сиван Бескин — Довлатова, Федор Макаров — Сорокина, но все это не меняет грустный и пустынный наш ландшафт.

— Но Акунин-то прижился?

— Израильтяне относятся к нему на удивление благосклонно. Видимо, чары легкочитаемой «классики» делают свое дело. Ну, и книжки занятные, понятно.

Как правило, переводное произведение издается тиражом в тысячи полторы, а затем издатель ждет, смотрит, как расходится. Иногда допечатывает еще тираж или два. Акунин стабильно печатается более чем в десяти тиражах. «Статского советника» в первом издании целиком закупила сеть книжных магазинов «Стемацки». Пришлось печатать новый тираж, менее чем через неделю после выхода первого.

Нравится и критикам. За все время три ругательные рецензии — на десятки хвалебных и восторженных. Причем ругали за странные вещи. Например, одна критикесса узрела в «Азазеле» выпады против феминизма.

— А вы сами за что любите автора «Азазеля», «Турецкого гамбита» и т. д.?

— За стиль. За тонкую, но не слишком, иронию. За то, что мы, кажется, оперируем одинаковыми моральными критериями. За то, что Акунин-Чхартишвили достиг того, чего хочу достичь я: пишет отличные и легкие книги утром и рубится в компьютерные игры весь остаток дня.
Это я не к тому, что играться хочется, а к тому, что хорошо быть self-made man.

— Обязательный, хоть и банальный, вопрос о творческих планах…

— Есть много завершенных и полузавершенных проектов перевода современной русской литературы и новой классики: Пелевин, Болмат, Олди, Нестеренко… Бродский тот же, Вайль с Генисом. Главное, чтобы нашлось издательство, секущее фишку.

Ну, а мой издатель хочет печатать всего Акунина. Следовательно, я обеспечен материалом до конца жизни.