Книги

Он видел гитлеровцев, гуляющих на Елисейских полях, и последнее публичное выступление президента Рузвельта на стадионе «Эббетс-филд». Он фанател от бейсбола, боготворил Джо Ди Маджио (много лет спустя великий бейсболист подарит популярному телеведущему мяч с трогательным автографом), собирал пластинки с «черной» музыкой и был однажды выброшен из автобуса за протест против сегрегации.

В «Благоволительницах» все чересчур, все гипертрофированно — и гигантский объем книги, ее кажущаяся затянутость, и декадентски вычурная, нарочито кинематографическая любовная линия. Все как бы кричит: «Это нарочно, это не всерьез». А главный герой романа, бравый оберштурмбанфюрер, — одновременно Эдип и Орест, и даже Электра, Рокантен Сартра и Мерсо Камю.

Сама экспериментальная форма «Книги Рабиновичей» напоминает киносценарий или, скорее, основу для спектакля вербатим. Четыре поколения одной семьи, тринадцать фотографий, тринадцать монологов — и вся история ХХ века: от еврейских погромов в Российской империи до больных СПИДом в толерантной Бельгии.

В городах отключается электричество, прекращается телевещание, связь, Интернет работает весьма фрагментарно, однако крысолов Василий Фет продолжает вести свой блог в надежде, что кто-нибудь прочитает его записи и узнает правду. Речь идет уже не о власти вампиров над людьми, а о полном уничтожении человечества.

Идею создания национального полноценного еврейского формирования для Палестины Жаботинский попытался осуществить сначала во Франции, а затем в Англии. В отличие от французов, английские политики и военные проект одобрили. Однако для того, чтобы легион стал реальностью, этого было недостаточно — необходимо было убедить потенциальных еврейских солдат.

Шаль — это символ, целый мир для маленькой Магды, краеугольный камень ее существования. «Это была волшебная шаль, она могла питать дитя три дня и три ночи. <…> Шаль была Магдиным ребеночком, котенком, сестренкой. Когда ей хотелось покоя, она заворачивалась в шаль и сосала уголок».

Антисемитские представления о еврейском теле разделяли многие. Однако, если юдофобы полагали еврейское «уродство» врожденным и неисправимым, то сионисты приписывали его пагубному влиянию галута и надеялись, что в процессе национального возрождения им удастся воспитать нового человека — «мускулистого еврея».

Галич, такой, каким он был, совершенно не нуждается в защите. Он был органичен во всем, что он делал. Неважно, зачем Галич начал писать песни — чтобы не отставать от моды, чтобы почувствовать себя молодым, чтобы продолжить традицию Вертинского или Жуковского, чтобы девушки в лицо смотрели, — важно то, что потом оказалось невозможно остановиться.