Другой Иерусалим

На восьмой день после рождения Хави

На восьмой день после рождения Хави пришли из детской поликлиники. Педиатр и медсестра долго пробирались сквозь влажное цветастое белье, которое сушилось почему-то прямо в доме. Ребенок лежал в деревянной люльке. Около – только глухая старуха. Ни матери, ни отца. Вся многочисленная родня громко разговаривала в соседней комнате, не выказывая никакого интереса к тому, что происходило у колыбели.

Хави померили, взвесили. Послушали сердце. Попытались достать вату из ушек, но дремавшая до сих пор старуха резко дернулась и куриными пальцами схватила врача за руку.

– Ладно, ладно, я не буду трогать уши, – устало сказал педиатр. Скорее себе самому: глухая снова погрузилась в дремоту. Потом обернулся к медсестре:
– Пиши: домашние роды, девочка, 3100, здорова, условия проживания нормальные. Что смотришь? Пиши «нормаальные». Они просто чужаков не любят… А живут не хуже нас с тобой.

Ушли сами. Опять брели по запутанным улочкам мокрых простыней. Пару раз мелькали чьи-то тени, но никто не вышел попрощаться. Как только за ними закрылась дверь, в детской зашумели, засмеялись громко, как на рыночной площади. Зашелестели накрахмаленные скатерти, зазвенела посуда. Старухе налили вина и подарили бусы. Материнские руки заботливо вынули турундочки из ушек Хави, а потом подхватили, прижали к мягкому молочному и унесли во двор – спать на свежем воздухе.

В доме не протолкнуться. Все пришли посмотреть на последнего ребенка, рожденного в Городе. Мать Хави уже немолода и больше в Иерусалиме рожать некому. Когда Хави вырастет, ей придется выйти замуж за какого-нибудь старика, чтобы продолжить род. Или бросить своих и уйти к чужакам. Как многие теперь. Назад возвращаются редко. Почти никогда. Сейчас в Городе из возвращенцев живет только Яэль. Ей позволили вернуться, но запретили говорить. А она и не пыталась.

Вот она, побывавшая вне Иерусалима, добровольно немая до самого конца, теперь молча улыбается, помогает женщинам готовить праздничный обед. Яэль – несчастнейшая из иерусалимцев. Заглянула за край и носит в себе увиденное как кувшин с ядом. Только бы не расплескать, не отравить всех своих близких – а их, иерусалимцев, осталось всего полсотни. Только бы не отравить этих и тех, кто в течение века укладывался на покой в маслянистый чернозем Святого Города.

Поздно вечером гости замолкают, чинно рассаживаются и хозяин дома по традиции начинает читать «Из последних дней жизни Ребе Елизара». Яэль незаметно выскальзывает из комнаты. Но густой тягучий голос догоняет ее за порогом.

– …И понял Ребе, что силы покидают его. Посмотрел он на тех, кого увел от смерти. И сказал: вот перед вами – Иерусалим, здесь живите. Об одном прошу: не слушайте никого, кроме тех, с кем пришли, и детей их, и детей детей их. Ибо осквернят вас и лишат Иерусалима навсегда и вновь отправят скитаться на веки вечные…

Где-то во дворе захныкала маленькая Хави. Воздух пах липовым цветом. Вдалеке стучал сотней барабанов поезд «Кишинев-Бендеры».

Автор: Ирина Скачко

23 апреля 2009