Февральский «Лехаим» не желает видеть евреев на Болотной, объясняет разницу между Москвой и Каиром, описывает тип нового русского еврея, призывает соплеменников не обижать украинцев и литовцев, читает Михаила Пришвина, переводит Меира Шалева, отказывается от блюза в пользу клезмера и смотрит старое кино.

Борис Клин – о хомячках, бандерлогах и сусликах:

Декабрьские митинги оппозиции — одно из самых мерзких и отвратительных событий в новейшей истории России.

Семен Довжик – о том, что заграница нам не поможет:

От Калининграда до Владивостока стали появляться еврейские общинные центры, семейные и молодежные клубы. От количества их участников зависело финансирование проекта. Так началась охота на евреев. Их отлавливали по фамилиям в телефонных книгах, базам данных страховых компаний, медицинским картам и т. п. Заманивали горячими обедами, дискотеками, языковыми курсами и бесплатными тренажерными залами. Новым рекрутерам всячески внушали: к конкурентам не ходите. У них в тренажерном зале гири недостаточно круглые. Однако постсоветского еврея не проведешь. Познав привкус общинной жизни, «новые евреи» грамотно планировали свое расписание, стараясь урвать лакомый кусочек из рук всех дающих, пока не оскудеют.

Анна Исакова – о том, почему Болотная не Тахрир:

Годы деколонизации — от ее начала в середине ХХ века и до нынешних дней — пустяк по меркам длительности исторических процессов. История учит, что ни одна революция не проходила без контрреволюций и последующих реставраций, ни одна конкиста¬ не обошлась без реконкисты и каждая реформация сопровождалась контрреформацией, что, впрочем, способствовало в конечном счете капитальному пересмотру как религиозных форм и норм, так и политических теорий и идеологий. Посему я полагаю, что рассматривать социальное беспокойство в бывших колониях следует именно с этой точки зрения.

Семен Глузман – об острых углах украино-еврейских отношений:

Это ведь в каком-то смысле и моя история. Муж моей тети — Залман Шайкевич — служил в Гражданскую у Буденного и рубил шашкой украинских крестьян. Попутно та же Первая конная громила еврейские местечки. Однажды на зоне я как-то разговорился с 25-летником Йонасом Матузевичусом, и он вдруг спрашивает: «Нехаму Лифшицайте знаешь?» Я отвечаю, знаю, конечно, родители очень любят ее слушать. «У Нехамы было два старших брата, — помявшись, говорит Йонас, — рядом со мной жили… Как только пришли Советы, пошли служить в НКВД, литовцев депортировали…» Из песни слова не выкинешь.

Леонид Кацис – о том, как Михаил Пришвин невзлюбил Маршака и полюбил Гитлера:

И вновь на страницы дневника возвращается Маршак. Пришвина не пригласили на совещание детских писателей: «Значит, мое выступление против Маршака весной дало теперь урожай: Маршак был оглушен, но ожил и выправил линию». Теперь Пришвин в борьбе с Маршаком заручается поддержкой комсомольского вождя Косарева: «Маршак, надо помнить, всемогущ на какой-то своей волне, а есть такая волна, на которой его можно бить, а он и знать не будет, откуда это: он снизу, а я сверху. Но как это сделать: в Маршаке сидит “жид” — существо, которое должно превратиться в советского честного еврея и никак не превращается. Тут вот где-то и начинается моя истерия, делающая из Маршака черта».

Рафаил Нудельман и Алла Фурман – о том, как Меир Шалев стал русским писателем:

Особенно поразительными нам казались часто встречавшиеся поначалу суждения о Шалеве как «израильском Маркесе» или, того хуже, «израильском Павиче». Кто-то увидел, что у Шалева герой носит быка на плечах, а осел летает по ночам к британскому королю, и решил, что это «похоже на Маркеса или на Павича», хотя веселые небылицы Шалева — совершенно иной образной и смысловой природы, чем шаманская, языческая по духу мифология Маркеса или мрачная балканская фантастика Павича. Но вот один сказал, и пошло-поехало. Даже удивительно: как плохо нужно слышать текст, чтобы вот так сравнивать метры с килограммами?

Дэниел Кан – о еврейском панке и клезмер-кабаре:

Клезмер не играли, потому что играли блюз. И о блюзе знали только потому, что его исполняли везде. Потом в мире полюбили ирландскую музыку, потому что ее стали много играть. Любить можно только то, что можно услышать, узнать. Как узнать клезмер, если его никто не исполняет? А сейчас интерес к нему возвращается.

Ирина Мак – о фильме «До свидания, мальчики»:

Впрочем, после этого появится еще одна строка: «Больше я маму никогда не видел, даже мертвой». Под нервные, неровные звуки фортепиано, на котором наигрывает, как будто для себя, Микаэл Таривердиев и подпевает себе слабым сиплым голосом, не вытягивая верхних нот… В фильме Калика и голос, и несколько повторяющихся тактов — так к месту! Даже не музыка еще, а что-то вроде репетиции, как будто главное впереди. А на самом деле невнятная разминка и есть кульминация. Памятник Таривердиеву за этот фильм…