Пятигорский и его книги

30 января Александру Моисеевичу Пятигорскому исполнилось 80. Живет он уже много лет в Англии, и, хотя его книги, конечно же, доходят и доходили в Россию, память об этом человеке могла и несколько потускнеть. Но оказалось, что не только не потускнела, а ровно наоборот – те, первые впечатления от его книг хочется подтверждать новыми на каждом следующем этапе жизни. Мы спросили у двух человек из разных поколений, что для них Пятигорский. Получилось про судьбу его книг больше, чем про идеи.

Сергей Кузнецов, главный редактор «Букника», глава компании SKCG, писатель:

Первую в моей жизни книжку Пятигорского мне дал одноклассник. Мы были уже взрослые ребята – лет двадцать с хвостиком – и поэтому считали себя жутко умными.

Я, например, был уверен, что любую книгу – в особенности художественную и на русском языке – прочитываю без всякого внутреннего усилия. Точно так же я собирался расправиться и с этим, совсем небольшим романом. Я и в самом деле прочитал его за вечер – а потом тут же прочитал еще раз, потому что у меня возникло неприятное и совершенно позабытое чувство, что я ничего не понял. То есть не то чтобы совсем ничего – но исчезающе мало. Несколько мыслей я мог пересказать, и были они совершенно прекрасны, но меня не покидало чувство, что все остальные идеи, не пожелавшие уложиться у меня в голове, еще прекрасней. Мой хваленый разум забуксовал как джип-паркетник на настоящей лесной дороге.

Книжка была совершенно непонятная, но при этом безумно увлекательная и (я сразу почувствовал) очень для меня важная. Это была «Философия одного переулка» – маскирующийся под биографический роман философский трактат. Или наоборот. За прошедшие годы я прочитал много других текстов Пятигорского, довольно много узнал о нем самом и однажды чуть было с ним не познакомился. Некоторые другие его книги оказались для меня даже более важными, чем та, первая. Но все равно я никак не могу забыть то чувство неожиданного внутреннего усилия, которое мне пришлось приложить тем далеким вечером.

Недавно я снова вспомнил об этом: моя знакомая рассказывала, как она однажды брала интервью у Далай-ламы. Понимаешь, сказала она, если считать, что суть буддизма – это познание природы ума, то Далай-лама достигает этого в самом простом разговоре. Я говорила с ним полчаса, и все время у меня было ощущение, что мой ум работает на максимуме своих возможностей. Не уверен, что буддолог Пятигорский согласился бы с таким определением сути буддизма, но на мой ум «Философия одного переулка» подействовала точно так же, как тот разговор с Далай-ламой.

Слава Лён, русский поэт, искусствовед, писатель, основатель школы поэтов-квалитистов и меташколы ре-цептуализма, автор коллажей, инсталляций, перформансов:

Я считаю, что Александр Моисеевич Пятигорский – классик Бронзового века русской культуры, который длился с 1953 по 1989 год. 30 января 2009 года он отметил своё восьмидесятилетие. Легко видеть, что он уже на двадцать лет пережил крах мирового коммунистического лагеря, падение Берлинской стены и «железного занавеса» в СССР, крушение диктатуры соцреализма, которая — прежде всего – следила (оставляла следы КГБ на полу) за философами. А Пятигорский принадлежал к «могучей кучке» – воспользуюсь словечком Стасова (из Золотого века русской культуры) – философов: Зиновьева – Грушина – Щедровицкого – Мамардашвили. С Мерабом Константиновичем в соавторстве он написал замечательную книгу «Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке» (Иерусалим, 1982; М., 1997). С 1978 года я, начав за спиной КГБ издавать в Австрии альманах NEUE RUSSISCHE LITERATUR, регулярно пересылал «по дипканалам» книги самиздата, получая в подарок книги тамиздата. Посему книгу Мамардашвили – Пятигорского я держал в своих руках уже в 1983 году, когда к власти в СССР пришёл Андропов – слава Богу, ненадолго. Но его НЭП – наведение элементарного порядка – мы, подпольные поэты и художники Бронзового века, помним до сих пор. Книгу Мамардашвили – Пятигорского арестовали у меня при первом же после её получения обыске (по общему счёту – седьмом).

В том же 1978 памятном году мы с моим однокашником по Московскому университету Венедиктом Ерофеевым проводили «за бугор» Александра Александровича Зиновьева с женой и дочкой – прямо с «квартирной выставки» Михаила Шемякина, устроенной на деньги Высоцкого. Я перешёл слушать лекции и играть в игры Георгия Петровича Щедровицкого, друга Пятигорского. Г.П. – уважительно называли Щедровицкого ученики – постоянно поминал на семинарах имя Пятигорского, ругая семиотику Лотмана и всю его Тартускую школу. И – по делу: «могучая кучка» к началу 1970 годов ушла далеко вперёд в изучении «Знака и деятельности» (см. одноименный трехтомник Щедровицкого, М., 2005 – 2007). В феврале 2006-го Александр Моисеевич Пятигорский, приехав в Москву, выступил на чтениях памяти своего друга Г.П. Щедровицкого.
В 1974 году, когда Пятигорский уехал в Англию и стал читать буддистскую философию в Лондонском университете, мы здесь, порезвившись на Бульдозерной выставке, приступили к систематическому и системному «раскачиванию советской лодки». Тамиздат книг и статей Солженицына, Синявского, Пятигорского, русских философов Серебряного века был нашим главным чтением. А чтение – главным делом жизни. Я всегда вспоминаю давнишние слова М.В. Розановой: «Собственно, за что мы боролись? – за свободу читать». Вот Ерофеев с чувством, с толком, с расстановкой, но без чопорности, читает поэму «Москва – Петушки» и доходит до слов: «А бабушка моя, глухонемая, с печки мне говорит: «Вот, видишь, как далеко зашла ты, Дашенька, в поисках своего «Я»!» – я учтиво, условным знаком перебиваю Ерофеева: «А вот Пятигорский в «Лекциях по буддийской философии» говорит, что в буддизме никакого «я» нет и быть не может – цитирую: «Что думаете вы, аскеты, это (дхарма) постоянно или непостоянно? – Непостоянно, о Господи. – Но если это непостоянно, то страдание оно или удовольствие? – Страдание, о Господи. – Но если это непостоянно и страдание, то может ли оно быть «Я», быть «мной» или «моим»? – Не может, о Господи». Да и в европейской культуре Кант рассуждал так: «Вот в моей системе рассуждения есть слово «Я», есть слово «субъект», есть слово «тождество Я» или «единство трансцендентальной апперцепции». Но я предупреждаю вас, говорил он, – это «Я» не от психологии, это «Я» не от субъекта. «Я» не является обозначением какой-то субстанции, мыслящей и тождественной себе во времени. Нет субстанции, тождественного…– Так говорил Заратустра. И Пятигорский», – заканчиваю я под хохот единомышленников-иноходцев. Веничка подхватывает шутку:

А мне на свете – всё равно,
Мне всё равно, что я говно,
Что пью паскудное вино
Без примеси чего другого.

Я рад, что я дегенерат,
Я рад, что пью денатурат,
Я очень рад, что я давно
Гудка не слышал заводского.

А Хвост – Алексей Хвостенко берёт гитару и в пандан продолжает:

Хочу лежать с любимой рядом,
Хочу ласкать рукой и взглядом,
Хочу лежать с любимой рядом,
А на работу не хочу.

Пускай работает рабочий,
И не рабочий, если хочет.
Пускай работает кто хочет,
А я работать не хочу.

Вот в такие мы играли игры, пока гегемон шёл на завод. Спасибо Вам, Александр Моисеевич.

Восьмидесятилетие Александра Моисеевича Пятигорского – праздник интеллектуалов всего мира. Он читал свои навсегда памятные слушателям лекции в Эстонии, в Англии и Франции, в Израиле и США, в России и Латвии. И, конечно, в навсегда любимой Индии. Его умные книги по философии сознания и мышления, буддологии и религиоведению, мифологии и культурологии, семиотике и лингвистике, социологии и политологии переведены на многие языки мира. В 2005 году вышли избранные труды А.Пятигорского. В феврале 2006 года А.Пятигорский посетил Москву и прочитал цикл лекций по политической философии, выступил с публичной лекцией на тему «Мифология и сознание современного человека», дал несколько интервью в печатных СМИ и на телевидении. С тех пор Александр Моисеевич Пятигорский часто и подолгу бывает в Москве. Здесь он будет отмечать свой юбилей.