После концерта прогулка по набережной. Синие чехлы яхт на марине, чернильное на закате море и позвякивание снастей — блоков и кронштейнов в мачтовом лесу. Солнце еще тлеет над горизонтом. Прибойная волна под тупым углом отражается от набережной и схлестывается со встречным фронтом. Амплитуды складываются, поднимаются буруны; такие — без выделенного направления — волны особенно опасны для мореплавания, ибо бьют и в борт, и в корму, и по курсу. В Каспийском море, к северу от Апшерона, есть такой котел, где нагон хачмасского норда сталкивается с фронтом ветров из туркменской пустыни. Это место моряки обходят стороной много веков.
На следующее утро снова море. Голуби и горлицы в огромном недостроенном портовом ангаре в Яффо. Пух, перья, помет, воркование над синимсиним морем. Тень от каменного сарая — форпоста боевых действий 1948 года. Сильный свет заливает пляж, линия горизонта безупречна, ни толики дымки над ней. Человек, лучше всех в мире рисовавший море, — одесский художник Юрий Егоров. Все, что сейчас видит глаз, будто сошло с его картин. Синие тени, серебряное море и ослепительные камни парапета.
Путь из ТельАвива в Иерусалим можно сравнить с облегчением, которое испытывает горный житель, вернувшись в свои пенаты после поездки в город.
Сосновый лес на горе Герцля. Сгущаются сумерки. Переговаривающиеся порусски старухи бредут по тропе к военному кладбищу, к могилам Герцля и Жаботинского, к мемориалу «Яд ваШем». Они рассказывают друг другу, как прошел день, на какие продукты были скидки в супермаркете. Я обгоняю их и поднимаюсь вверх по тропе, немного скользкой от обилия хвои. Дальше сосны, тишина, полумрак. Невдалеке от тропы стоит небольшой мемориал из белоснежного мрамора. Это памятник последним в роду: тем, кто выжил в Катастрофе и погиб в боях за независимость Израиля, не оставив потомства. Полый мраморный клин, глубоко, как колодец, погруженный в землю. На дне — горстка хвои. Не передать словами ошеломляющее впечатление от этого взгляда в белокаменную пропасть.
Укрытая лесом тропа, вдоль которой стенды с фотографиями, отражающими этапы становления израильской государственности. У одного вдруг раздается из динамика строгий голос БенГуриона, зачитывающего в ООН заявление о создании Государства Израиль.
На обратном пути над Иерусалимом висит полная луна. Спускаюсь по длиннющей улице Герцля, пересекаю проспект Бегина, миную музейный и университетский кампусы. Кругом безлюдье, горная высота, и в провалах за обрывами, и за кронами сосен — огненная икра окон. Построенные у парадных и на балконах кущи уютно светятся, как китайские бумажные фонари. Слева показывается суровый кнессет и здания министерств.
Во всем городе на улицах ни души.
Луна разливает над Иерусалимом таинственность.
В Иерусалиме камни мостовой затерты до блеска, и во второй половине дня при подъеме отражают низкое солнце. Речной загар сильней морского. На реке, сияющей отраженным от ее глади солнцем, тело поджаривается с двух сторон…
После нескольких часов ходьбы под солнцем натруженный блеском зрачок теряет бдительность. Наткнувшись на краю палисадника на ежа агавы, рискуешь превратиться в св. Себастьяна. Бродя по Иерусалиму, понемногу слепнешь от солнца и смотришь на все вприщур…
В городе осенью много поют — в синагогах и сукках, на детских площадках и под гитару на балконе. Чаще всего из окон доносятся Сюзан Вега, Регина Спектор, классическая музыка или элегический рояль хозяйки.
После исхода субботы на улице Гилель шумит толпа студентов, с барабанами и мегафонами. Дружно и не развязно они протестуют против того же, против чего протестуют через Атлантику на Уоллстрит. Хорошие юные лица в толпе и подъемное настроение делают протест не отличимым от праздничного шествия. Отсюда, из Израиля, эта акция на Уоллстрит кажется именно что проеврейской. Ибо недавно я был в кибуце близ иорданской границы, где несколько дней с удивлением наблюдал мощный социалистический уклон; вероятно, это атавизм; вероятно, я слишком впечатлителен; но я еще нигде не видел, кроме как в советских фильмах о покорении целины, такого уклада жизни. После этого мне стало ясно, какого типа люди второй месяц обитают в палаточном лагере в сквере Независимости в Иерусалиме. Жизнь таки действительно стала дорога. И провал между бедностью и богатством принял международный катастрофический статус. Я не уверен, что протест должен быть воинственным. Но его сигнальная функция незаменима.
Кибуцы своим рождением отчасти обязаны толстовцам: А.Д. Гордон, поклонник идей великого графа, считал, что именно возделывание палестинских пустошей дает евреям право на Землю обетованную. Терний быта кибуцники преодолевали множество: жили в палатках, приличная обувь была не у каждого, вилки и ножи считались редкостью, рубахи кроили из холщовых мешков; но основной проблемой было почти осадное положение посреди арабского враждебного окружения: первые кибуцы строились по принципу «стены и башни» — сторожевой вышки и ограды с колючей проволокой. До 1970-х годов в большинстве кибуцев дети воспитывались в макаренковских коммунахинтернатах. Конец этому положил женский «бунт»: женщины, сами выросшие в интернатах, пожелали стать домохозяйками и потребовали вернуть детей в семью. При этом в кибуцах бесплатным было почти все: жилье, коммунальные услуги, питание, бассейн и спортзал; за границу и на отдых ездили по графику задаром; на кибуцных складах выдавалась мебель, утварь, одежда, сигареты. Но законы рынка наконец внесли коррективы, и отход от коммунистических идеалов стал залогом экономического прогресса. Исчезли уравниловка и трудовое равноправие, бытовые услуги стали платными. Кибуцы стали индустриализироваться; находящиеся вблизи крупных городов строили на своих землях торговые центры и другую недвижимость; сейчас некоторые кибуцы, владеющие успешными предприятиями, размещают их акции на бирже, а кибуцники становятся акционерами, то есть совладельцами, публичных компаний. Стать членом такого богатого кибуца очень непросто.
Кибуц Мицпе-Шалем владеет производством косметики из минеральных даров Мертвого моря, спа на его берегу и туристической базой МетцукеДрагот, находящейся в преддверии Иудейской пустыни. С трех обрывистых сторон ее территории открываются грандиозные виды на Мертвое море и Иорданию и на завораживающий, прорезанный тенями и руслами вади ландшафт, в котором сорок дней зависал [пропадал] основатель христианства.
Социалистические привычки обитателей кибуца очевидны: сонмы детей, компании из нескольких семей, непременное барбекю, массовые ночевки в шатрах на карематах с видом на бездонную звездную пустыню; песни под гитару, групповое преодоление каньона ВадиДарга.
Между домиками высится холм бомбоубежища, увенчанный скульптурой купальщицы. А московская мобильная связь то и дело шлет приветствия с прибытием в Иорданию.
Утром грязевые и серные ванны, после которых припахиваешь илом, будто выкупался в лесном торфяном озерце. Над Мертвым морем нынче висит густая дымка хамсина, скрывающая противоположный берег; так что оно теперь особенно кажется Солярисом. Из тумана накатывают таинственные тяжеловесные волны.
Русский турист, энергично заходя в Мертвое море, произносит скороговоркой:
— Ну, это единственный водоем в мире, в котором я могу расслабиться насчет рыбы.
При виде купальщиков невольно вспоминается знаменитое полотно Иванова, где еще неискушенные живописные люди на берегу Иордана вглядываются, как я сейчас, в дымку, рассеивающуюся над тем же самым ландшафтом. И вот эта точка общего зрения, обретаемая в пересечении взгляда из художественного пространства и взгляда, отправленного из реальности в перспективу тех же самых скал, камней, возвышенностей, неведомо расширяет душу, скрипично затрагивает ее волнами вечности. Беззвучная эта мелодия — самое величественное, что приходилось мне слышать в исполнении оркестра, название которому — пейзаж.
Прогулки по Стене с Александром Иличевским
