Не пришедшие с кровавых полей

Леонид Юзефович. Журавли и карлики

АСТ, Астрель, 2009

Девяностые годы, парламент и Ельцин, нищие в переходах, деньги в пакетах. Ужас распада, призрак нищеты, потерянные люди посреди потока истории.

Монголия, 2005 год. Россия, 1993 год. Турция и Европа, XVII век. Четыре «реинкарнации» одного и того же героя-самозванца. Плюс альтер эго автора, историк Шубин. Разговоры о жизни и смерти, свете и тьме, христианстве, иудаизме и исламе. Монгольский буддизм и Тибетская Книга Мертвых. Несколько десятков запоминающихся метафор, в том числе – заглавная:

Журавли с карликами входят в иных людей и через них бьются меж собой не на живот, а на смерть. Если же тот человек, в ком сидит журавль или карлик, будет царь (…), то с ним вместе его люди бьются до потери живота с другими людьми. Спросишь их, отколь пошла та война, и они в ответ чего только не наплетут, потому как нужно что-то сказать, а они знать не знают, что ими, бедными, журавль воюет карлика либо карлик журавля.

Но почему журавли и карлики? Почему не инь и ян, не суша и море, не евразийцы и атлантисты, не свобода и диктатура, в конце концов? Наверно, журавли и карлики тем и хороши, что ни один нормальный читатель не захочет отождествиться ни с теми, ни с другими. Точно так же, намекает Юзефович, не следует становиться на ту или иную сторону во время гражданской смуты. Даже выносить этические суждения как-то глупо. Нельзя же в самом деле всерьез осуждать зверства журавлей. В особенности, если мы не умеем отличать их от карликов.

Получается, что журавли и карлики – что-то вроде пинчоновской V, гуляющей туда-сюда по временам и странам, Великая Тайна ХХ века, универсальная отмычка к мировой истории.
После нескольких исторических романов Юзефович написал роман про историю как таковую. Роман, который утверждает: неважно, каков скрытый смысл истории, — важно, что история непрерывна.

«Журавли и карлики» — незапланированная реплика в то и дело вспыхивающей дискуссии о «советском». Можно ли описывать советскую эпоху как время «героической модернизации»? «большого террора»? «большого стиля»? «репрессивных практик»? Может, лучше – как еще один эпизод в битве журавлей и карликов?

В недавнем интервью Юзефович говорит, что в девяностые годы мы упустили возможность принять в себя прошлое во всей его сложности, выбрав идею «отмены» семидесяти лет истории. Эта идея, говорит он, «глубоко бесчеловечна, поскольку отрицает и обесценивает не только человеческий опыт, но саму жизнь».

Один из персонажей романа рассказывает, что у китайцев есть иероглиф, напоминающий Адама и Еву под деревом, – и, значит, китайцы когда-то были христианами (Букник, конечно, сказал бы «иудеями»), просто за несколько тысяч лет об этом забыли. Надо выкинуть эти «несколько тысяч лет», и все станет на свои места, мы обретем «Китай, который мы потеряли». Так Юзефович пародирует ревизию отечественной истории, проделанную в начале девяностых. В том же интервью он говорит: «Все, что приходит в наш мир, что существует в нем достаточно долго, уже нельзя упразднить, забыть, вычеркнуть».

Возможно, эти два подхода противоречат друг другу. Если история – вечная битва журавлей и карликов, то детали неважны: семьдесят лет туда, несколько тысяч лет сюда, какая разница? А если все, что происходило, нельзя забыть и вычеркнуть, то к чему рассказывать нам, что четыре персонажа – по сути один, а девяностые в России похожи на двухтысячные в Монголии?

Но это противоречие – если это в самом деле противоречие – характерная особенность структуры романа Юзефовича. Идеи воюют внутри, как те самые карлики и журавли. Метафора истории оказывается метафорой самого романа – и по-настоящему проясняется только во второй его половине:

Рабби Аризаль говорил, что душа после смерти может вселяться в того или иного человека, но важнее другое поучение Сары: «Зло на земле потому лишь и способно сражаться с добром, что удерживает в себе искры изначального света. Иначе ему неоткуда было бы взять силу, ибо вся она – от Бога. Поэтому казаки не убили тебя, а увели с собой. Ты и тебе подобные дают им силу творить то, что они творят».

Многоликий герой-самозванец (Анкудинов из XVII века, царевич Алексей, Жохов, Баатар) как раз и есть карлик среди журавлей и журавль среди карликов, крупица смерти в составе жизни, искра изначального света в плотной материи мира:

Так мы и жили в девяностые в России, в Праге, в Америке: пытались проскользнуть между жерновов, оказаться своим среди чужих, чужим среди своих, надеялись, что прививка сентиментальности спасет нас от чумы пафоса, капля пафоса предохранит от потока сентиментальных слез. Тогда это называлось – постмодернизм.
Вот и Анкудинов-Жохов из тех самых, кто
в Японии – Катулл
А в Риме – чистым Хокусаем
Был бы
Это и есть положение аутсайдера, положение еврея в Европе – неслучайно именно Сара и рабби Аризаль позволяют Анкудинову добавить последнюю деталь к его историософской теории.

Постмодернисты, аутсайдеры, трикстеры.
Вот кем мы были в девяностые – все до единого: те, кто скупал ваучеры, те, кто торговал металлами, те, кто писал исторические статейки. Те, кому было за сорок, как героям романа, и те, кому не было тридцати, как автору рецензии.
Мне, конечно, было легче. Поэтому и девяностые у меня другие. Вроде приметы те же самые – а ощущения совсем иные. Куда приятней быть трикстером по молодости, чем поневоле.

В девяностые годы много говорили об искусстве дистанции, о зазоре между автором и героем. Вот и Юзефович держит дистанцию, описывает время вокруг персонажей и глядит на них глазами этого времени, глазами девяностых. И в тот момент, когда читатель, вспомнив позабытую оптику, окончательно убеждается, что это «роман про девяностые», Юзефович перескакивает на двенадцать лет вперед, оборачивается из 2005 года на прошедшее десятилетие — и тут же всё, что было сказано об этом времени на предыдущих 150 страницах, исчезает как морок. Победители оказываются проигравшими, лузеры выходят в финал, умершие воскресают, а выжившие – гибнут.

Постмодернизм упрекали в этическом релятивизме – и героев романа Юзефовича можно упрекнуть в том же. На посмертном суде им будет трудно оправдаться: они врали, предавали и становились причиной чужой смерти. Впрочем, что упрекать? Что взять с людей, у которых одна забота – бежать достаточно быстро, чтобы в них не вселились ни журавли, ни карлики? Упрекнуть их нельзя, но и полюбить не получается. Вот и критики пеняют автору: не любит, мол, Юзефович своих персонажей, поэтому и у читателя с ними никак не ладится.

А с другой стороны, если люди — всего лишь оболочки для журавлей и карликов, если души перемещаются из тела в тело, если человек сидит как мышка в норе разрушающегося времени – то что же здесь любить? Если четыре персонажа – это на самом деле один, как их можно любить (или не любить) по отдельности? По большому счету, ни один из героев книги не является автономным субъектом – все они главным образом точки приложения внеположных им сил: карликов, журавлей, времени, судьбы, вечности…

В этой картине мира нет человека в традиционном европейском смысле слова. Неслучайно в финале Юзефович приводит всех в свою любимую Монголию, пересказывает Бардо Тёдол и говорит о буддизме. В этой книге некого любить – тут можно только сострадать. Именно поэтому Юзефович написал великий роман: сострадание — больше любви, важнее любви.

Дочитай роман, закрой глаза – и тогда, может быть, ты увидишь, как на обратной стороне век журавли и карлики сплетаются в единый узор. И в центре войска журавлей будет карлик, а среди карликов – журавль. А потом узор словно вывернется наизнанку, карлик прирастет новыми и новыми карликами, журавль – новыми журавлями, карлики и журавли поменяются местами, и снова в центре появится одинокий воин, и снова из него, как из зерна, вырастет новое войско. И так они будут кружиться и меняться местами, словно мандала, мерцающий инь и ян, вечно повторяющийся узор, свет и тень, добро и зло, жизнь и смерть.

Еще варианты истории:

Мы из будущего
Как будущее становится прошлым
Как прошлое становится бессмертным