Собственно, много куда уходит. В разные стороны. Главное — никогда не остается на месте. У кого-то кончается индивидуально и «своевременно», и это принято считать более счастливым вариантом. У кого-то — коллективно и преждевременно. Например, так:

Когда мне было десять лет, страна, в которой я жил и которую безумно любил, самая большая и счастливая страна на свете, стала с грохотом разваливаться на куски. И вокруг меня все начало рушиться. Самый близкий мне человек, мой старший двоюродный брат, уехал навсегда, в далекую Америку, страну душистых ластиков и цветной жвачки; позже мы встретились, но это было уже совсем не то. Мой отец, работавший в институте при Минобороны на загадочных ЭВМ, о чем я с гордостью писал в школьных сочинениях, пошел учиться на гувернера или нянечку, чтобы потом поступить в услужение к этим, в малиновых пиджаках. Их сектор разогнали, а надо же было кормить семью, и они с мамой каждую ночь говорили об этом на кухне, а я лежал и смотрел в щелку между шторами. А как-то раз наш класс повезли на ВДНХ, туда приехали немцы — видимо, показывать достижения своего народного хозяйства. И они давали, если попросить, ручки и значки, и мои одноклассники стояли и клянчили, и тянули руки, как на паперти, а немцы посмеивались и время от времени что-то им подкидывали. И я тоже стоял, вытянув руку ковшиком, стоял и думал, что же это я такое делаю, что я вообще тут делаю...

Или так:

Мне было десять лет, когда они сделали это. Кто они, было неясно: какие-то арабы, и говорили, что это связано с нефтью, но я так и не понял как. Сразу-то вообще никто ничего не понимал, только папа ехал с работы четыре с половиной часа вместо обычных двадцати минут, а мама даже не приготовила ужин — только смотрела телевизор и плакала. По телевизору все время показывали это: сначала оно было похоже на компьютерную игру, а потом стало гораздо страшнее, и еще показывали много плачущих людей. Мама запрещала мне на это смотреть и уговаривала спокойно посидеть в своей комнате, но там был ужасный запах гари, и я задыхался, а у нашей собаки слезились глаза, и она всю ночь жалобно скулила. На следующий день папа не пошел на работу, они обзванивали друзей и опять весь день смотрели телевизор. Запах гари стоял у меня в комнате еще неделю, а потом на соседних домах в каждом окне вывесили по национальному флагу, и люди больше не плакали на улицах, но часто говорили о том, как они гордятся нашей сильной страной, и сжимали кулаки. А произошедшее в тот день стали коротко называть «9/11», и при этих словах лица у всех деревенели. Я уверен, что с того дня солнца в нашем городе стало меньше, и вообще — это уже не тот город, не мой любимый город, я не хочу здесь больше жить.

Или вот так:

Мне было десять лет, и моему соседу снизу и однокласснику тоже было десять, и он был самым умным парнем в классе и лучше всех играл в шахматы, а тут вдруг стал идиотом, повторял все время одно и то же, плакал и дрожал. Это случилось после того, как его маму сожгли в ее собственной машине, на краю картофельного поля, в далеком штате Кентукки, куда их депортировали из нашего родного Ньюарка по программе расселения нацменьшинств и где он оказался единственным евреем в школе — его дразнили Селедкой и отказывались с ним играть. А нашей семье удалось остаться в Ньюарке, только теперь мой отец, раньше работавший в офисе и ходивший на службу в костюме и начищенных туфлях, вкалывал ночами на рынке, таская ящики с овощами, и приходил под утро в заляпанных грязью сапогах. А моя тетя танцевала в Белом доме с немецким министром Риббентропом, и за это отец отказал ей от дома, а мама назвала нацистской сучкой, но потом долго плакала. Мой кузен потерял ногу на войне с Гитлером, и я, каждый раз немея от отвращения, пристегивал ему протез, а потом нас всех допрашивало ФБР. Каждый вечер мы слушали радио, ожидая самых худших новостей; мой папа подрался с племянником из-за его гражданской позиции и сломал себе два ребра; тетя, когда взяли ее мужа, тайно пряталась от полиции у нас в подвале, и я ума не приложу, как она там справляла нужду; я дважды собирался бежать из дому и выдать себя за глухонемого сироту, ибо моя семья разваливалась, а с ней и еврейский Ньюарк, а с ним и весь мир. И мне все время было очень страшно.

Наша семья выстояла, но мое детство закончилось, когда мать и отец впервые заплакали в моем присутствии. А все из-за того, что появился этот глупый гой на дурацком аэроплане, героический летчик Линдберг с нацистским крестом, и заговорил о том, что это евреи втягивают Америку в войну, а Америке та война не нужна, да и евреи тоже не нужны. А на президентских выборах 40-го он со свистом обогнал Рузвельта, и понеслось: программы для нацменьшинств, депортации, аресты, погромы — и прием Риббентропа в Белом доме, и всё более дружеские переговоры с Гитлером...

Вот так. Не верите? А я очень даже верю. И нет больше безоблачной Америки, страны свободы и кока-колы, душистых ластиков и тертых джинсов, жвачки разных цветов и детей цветов. И ни один мальчик на необъятных просторах Советского Союза не будет больше любить ее запретные плоды.

Goodbye, Америка, oh.

Еще:
Здравствуйте, доктор
Абсурдоперевод