Подобно героиням копеечных сенсационных романов, которые она глотает один за другим, Фрида Минц, главное действующее лицо третьего романа Майкла Лёвенталя, «Доступная девушка» («Charity Girl») – молодая представительница рабочего класса, пытающаяся заработать на жизнь. Действие романа происходит в Бостоне в 1918 году. Фрида убегает из дома и влюбляется в солдата Феликса Морса, сына состоятельного бизнесмена. Обаятельный, романтичный фанат Ред Сокс, он проводит с Фридой один день перед отправкой на Западный фронт. По возвращении в армейский лагерь доктора обнаруживают у него венерическое заболевание, и Фрида попадает в очень неприятную ситуацию. То, что описывает Лёвенталь, действительно имело место в американской истории, хотя этот эпизод малоизвестен.

Пользуясь поддержкой соответствующего акта Конгресса, военачальники и социальные реформаторы в ходе Первой мировой войны без суда и следствия задержали и подвергли карантину около 15000 молодых женщин с целью защитить солдат от венерических заболеваний. Помещая свой новый роман в этот исторический контекст, Лёвенталь возвращается к темам, которые исследовал в двух своих первых книгах – проблемам сексуальной и религиозной идентичности, вожделения, места индивидуума в обществе.

В авторском предисловии к роману на вашем сайте вы пишете, что узнали об этих дисциплинарных исправительных центрах из книги Сьюзан Зонтаг «СПИД и его метафоры». Вы также пишете, как однажды друг сказал вам, что худший вид стыда «происходит из того, что ты даже не осознаешь, что должен был бы стыдиться» - что, как вы отмечаете, вам довелось испытать мальчиком, когда вы поняли, что вы гомосексуалист. И, конечно, Фриде довелось столкнуться с аналогичным переживанием. Вы намеренно делаете свой роман метафорой СПИДА или гомосексуальности?

Я много думал, стоит ли помещать роман в современные рамки, чтобы более четко провести параллели со СПИДом и современной сексуальностью и даже с ведущейся сейчас так называемой «войной с терроризмом». Но сколько бы я ни пытался это сделать, получалось слишком топорно и очевидно. Поэтому я решил, что если история будет недостаточно понятна и сама по себе не вызовет в сознании читателя этих параллелей, значит я неправильно ее рассказал. Я надеюсь, что параллели и метафорические отсылки к современности можно прочесть между строк романа.

И в самом конце я вкратце довожу действие до Второй мировой войны, просто чтобы дать читателю понять, что проблема затрагивает более широкий исторический пласт, и признать, что это был не просто отдельный инцидент, но событие, отбросившее тень на будущее – хотя я не утверждал прямо, что речь идет о наших днях. Я надеюсь, что само упоминание Второй мировой войны даст читателю повод вспомнить о концентрационных и прочих лагерях.

Один из ваших рецензентов написал, что Фрида привлекательна, потому что она обычная девушка, но самой героине эта характеристика вряд ли понравилась бы. Фрида хочет быть особенной, как говорил о ней отец, а не просто девушкой, одной из многих, как считала ее мама. Насколько обостряется эта проблема в связи с тем, что Фрида – американка в первом поколении?

Знаете, это старая история, рассказанная уже не раз: иммигранты приезжают в страну и строго следят за своими детьми, – возможно, потому что в Новом Свете все кажется пугающе, избыточно свободным, но также и потому, что родители часто стремятся выглядеть привлекательно, быть достойными представителями своей культуры. Они не хотят, чтобы младшее поколение совершало поступки, за которые им и их культуре в целом пришлось бы краснеть.

Но в каком-то смысле здесь присутствует ирония, потому что люди, подобные родителям Фриды, и иммигранты в целом – это тип людей, идущих на риск и терпящих нужду ради воплощения своей мечты и страсти. Они совершают потрясающе смелый скачок; я безгранично уважаю иммигрантов – и тогдашних, и теперешних. Мне как автору книги хотелось бы, чтобы Фрида могла обернуться назад и отнестись к своей матери с чуть большим уважением.

В этих исправительных учреждениях было много евреек?

Социальные работники опросили примерно треть женщин, попавших в эти лагеря, и это было провозглашено первым национальным исследованием преступности. Там встречаются интересные цифры. Но я обнаружил, что евреек там было не слишком много.

Тогда почему вы сделали свою героиню еврейкой?

Сначала я боялся делать Фриду еврейкой, потому что я не хотел играть на руку тенденции, превалировавшей в то время – делать из евреев и вообще иммигрантов козлов отпущения, видеть в них проводников безнравственности, загрязняющих чистую и стройную американскую культуру. Была целая масса историй об этих крючконосых людях с глазами-бусинками, которые силой захватывают девушек, зачастую подсаживают их на наркотики, и превращают в белых рабынь; я использовал это в книге, там один из персонажей говорит, что евреи и итальянцы содержат все публичные дома.

Меня это тревожило, и я сделал Фриду еврейкой отчасти просто для того, чтобы преодолеть свой страх. Это был один из способов погрузиться в материал для меня, живущего почти веком позже, человека иного пола, социального круга и воспитания. Мне нужно было найти способ передать мой собственный опыт и эмоции героине. Поэтому ее еврейство и религиозные вопросы помогли мне лучше представить ее и проникнуть в ее образ мыслей.

Как историческое повествование, «Доступная девушка» – отход от первых двух романов – «То же самое объятие» (The Same Embrace) и «Избежание» (Avoidance), действие которых разворачивалось на вполне современном фоне. Трудно ли было обживать это новое пространство?

Почему-то мне не приходило в голову – пока я не погрузился в это совсем с головой – что мне придется познакомиться не только с историей девушек, сосланных в эти исправительные дома, и не только со способами лечения венерических заболеваний в то время, но – поскольку роман во многом о том, как персонаж встает со стула, проходит по комнате и выходит из двери – мне придется узнать, на каких стульях люди сидели в то время, и какие ботинки они носили, на пуговицах или на шнурках. Освоиться во всем этом материале было монументальной задачей.

К моменту встречи с Феликсом Фрида уже имеет сексуальный опыт. Ребяческое экспериментирование для нее вылилось в сексуальную связь с соседским мальчиком-итальянцем. Зачем был нужен этот сюжетный поворот в вашей истории?

Это самая первая сцена, которую я написал, и это была попытка эмоционально приблизиться к ней и найти стержень ее характера. Из того, что мне довелось прочесть, я знаю – и это довольно легко представить себе – что в то время для девушки фридиного возраста и положения быть застуканной во время занятий сексом было делом весьма серьезным. А отношения с мальчиком-гоем вообще должны были стать невообразимым кошмаром для семьи. По сюжету мне нужно было, чтобы Фрида сделала нечто настолько из ряда вон выходящее, что жесткая реакция ее родителей оказалась бы правдоподобной. Поэтому я заставил ее не просто нарушить сексуальные условности, но также и преступить религиозные/расовые/культурные границы.

Когда Фрида попадает в исправительный дом, там помимо нее есть еще только одна еврейская девушка, Йетта, но Фрида сторонится ее. Почему?

Как человек, который убежал из своей еврейской среды и пытается всеми силами отдалиться от своей матери и всего, что с ней связано, Фрида считает Йетту «чересчур еврейкой». Йетта приветствует ее на идише, том самом языке, от которого Фрида пытается убежать, и это ее отталкивает; отталкивает и то, что Йетта надеется подружиться просто потому, что обе они еврейки. Фрида не выносит, когда кто-то строит догадки о ней, основываясь на своих представлениях о том, какой ей следовало бы быть. Но это плохо, потому что Йетта – воплощение другой сильной черты еврейской культуры: неповиновения авторитету и защиты прав личности и угнетенных. Она активистка этого культурного движения Нижнего Ист-Сайда, которое я сам очень люблю, и я думаю – я надеюсь, что Фрида в результате стала больше уважать Йетту именно из-за этого.

Как эти исправительные дома были расформированы?

После войны истек срок действия специального акта Конгресса, начался период демобилизации. Большинство домов просто перестали использоваться или были расформированы. Часть сгорела, часть же, которые и раньше функционировали как исправительные учреждения для девушек – продолжили свою работу, не как узкоспециализированные дома для венерических больных, но просто как тюрьмы для несовершеннолетних преступниц, или так называемых беспутных девиц. Спустя несколько лет после войны практически все эти исправительные дома, если я правильно понимаю, прекратили свое существование.

Был ли хоть какой-то общественный протест?

Был, но очень незначительный. Лишь малая горстка женщин, по большей части из среды квакеров, протестовала в ходе войны. И глава Комитета по оградительным работам для девушек – женщина, ответственная за предпринятые Военным департаментом меры – еще на заре воплощения этой идеи осознала, что это совсем не то, на что она надеялась, и ушла в отставку. Но ее публичная отставка официально не была привязана к ее серьезным сомнениям в эффективности программы; лишь в частном письме к соратнице по феминистским реформам она пишет, что ее очень расстроило, какой оборот приняло то, что задумывалось как ограждение и защита девушек, а на деле оказалось наказанием для них.

Но я пытаюсь представить себе то время, и мне пришло в голову, что это напоминает чувство, которое мы испытывали в недели и месяцы, последовавшие за 11 сентября, когда повсюду были флаги – на всех переходах через шоссе, в каждом дворе – и люди кричали и нападали на всех, кто осмеливался носить тюрбан. Это было очень тяжкое время, но из того, что я читал, видно, что в период Первой мировой войны в Америке происходило нечто очень похожее, в плане бешеной ярости, которую люди испытывали к врагу. Я думаю, что в том контексте было бы столь же сложно пытаться доказать что-нибудь в этом роде. И при взгляде назад я пытаюсь сочувствовать тем людям, которым не удалось высказать свое мнение вслух.

Беседовала Андреа Кроуфорд

Перевод с английского Яны Токаревой

Изначально опубликовано на сайте Nextbook.org
Originally published at Nextbook.org