Смешнее всех пошутил Гиди Гов — все смешно шутили, но смешнее всех пошутил Гиди Гов, Юваль потом объяснял, что Гиди Гов пошутил идеально, все было в этой шутке, говорил Юваль, —напряжение и разрядка, сатира и самоирония, история и повседневность; смотрел ли он сам телевизор? — нет, но Ноа ему пересказала, Ноа, конечно, была с ним все эти дни, настоящий боевой товарищ, в этом ей не откажешь. Ноа даже изобразила телевизор руками, вот так: сначала показали осточертевшую всем фотографию с оторванным рулем автобуса, валяющимся на земле среди горелого металла: из под руля выглядывал синеволосый игрушечный тролль, улыбка на его закопченной морде казалась бессмысленным осадком только что перенесенного ужаса (водитель автобуса говорил газетам, что этот тролль ездил с ним восемь лет, что каждый раз, глядя на фотографию, они с женой начинали плакать). Потом фотография ушла с экрана, Гиди Гов блеснул очками, встал в свою привычную позу слегка набычившегося, подозрительно сосредоточенного ребенка (Ноа наклоняет голову, выпячивает губу, становится похожа на рыбку гуппи) и сказал, что Моссад перехватил телефонный разговор Абу-Мазена со смертником за несколько секунд до взрыва: Абу-Мазен велел смертнику «поубивать их всех, как собак», но поскольку разговор шел через «Безек» [1], половины слов смертник не расслышал. Ноа сказала, что эта шутка наверняка будет шейриться в фейсбуке миллион раз, она не могла решить, пересказывать ему или нет, не спала, не пила, не ела, но все-таки решила пересказать ему, подготовить. Он сказал, что это отличная шутка, что именно резкая смена дискурсов — от обвинения к самоиронии — делает ее отличной шуткой. Он не сказал, что эта шутка уже шейрится в фейсбуке, он уже наткнулся на нее миллион раз, посмотрел выложенный на youtube отрывок передачи, сидя на унитазе, пока Ноа готовила ему чай: в ее шагах и шорохах была та значительность, которая возникает у человека только от сопричастности к чужому страданию. Утром в фейсбуке он видел карикатуру из «Маарива», там была довольно похоже нарисована Лайла; на заднем плане — облака, на них — расставленные кружочком пустые стулья и дверь с табличкой: «Группа поддержки жертв теракта на улице Чернышевского»; у двери Господь, присев, обнимает Лайлу чуть пониже маленьких крылышек на выгнутой спине: «Как я рад, что ты пришла одна!». Юваль посмотрел картинку в полный размер: нарисовано было отлично, у Лайлы был толстый пупырчатый язык, она лизала Господу щеку. Юваль понадеялся, что в этот момент у нее не воняло из пасти, — идея чистить ей зубы казалась ему оскорбительным нарушением ее частного пространства, он хорошо помнил, каково это — когда тебе лазят пальцем в рот и проверяют, проглотил ли ты таблетки.
С утра субботы и до вечера вторника он звонил полковнику раз в четыре с половиной часа и спрашивал, можно ли забрать Лайлу. Полковник наверняка неоднократно пожалел, что расчувствовался в больнице, куда на всякий случай привезли всех пассажиров автобуса (в «Ассуту»: это было ближе всего, хотя спешить было некуда, все ведь были, по большому счету, в полном порядке). Кто-то был поцарапан осколками стекол, кто-то ударился головой о спинку кресла, одному хипстеру сломал ребро перекинутый через плечо ремень его собственной сумки, — и только Юваль выглядел плоховато, и его, конечно, осматривали первым, очень внимательно, в футболке и без футболки, в трусах и без трусов, потом унесли футболку и трусы в отдельных прозрачных пакетах, потом — сандалии и джинсы, и все это время с него осторожно снимали маленькие пробы длинными ватными палочками, тут и там, на руках и за ухом, — он был уликой, и за секунду до того, как к его коже притрагивался врач — тут и там, — это место сухо лизала ватная палочка криминалиста, щелкала пробка пробирочки. Вся кровь на нем была кровью Лайлы, он смотрел на свою кожу — почему-то ему казалось, что от взрыва на ней пропадут родинки; глупости, глупости. Все обошлось, все живы, все смеются, это разрядка, вся больница хохочет, хохочут ехавшие в автобусе пассажиры с маленькими пластырями на незначительных царапинках, веселятся медсестры, ходят телекамеры, заглядывают в хохочущие рты: вот еще отличная шутка, «лучший теракт за всю историю Израиля», Юваль ее кидает самому себе мейлом: рассказать своим студентам в Бар-Илане, это как раз по теме второго семинара, про юмор и идентичность. Все портит сам только Юваль: что делать с Ювалем? Юваля очень жалко: как он держал собаку и тряс, у нее чуть голова не отвалилась (тут место для шутки, но, понятно, кто же произнесет такую шутку? Ее произнесут завтра, три тысячи человек, анонимно, в фейсбуке, это неплохая шутка; но сейчас, в больнице — нет, ее, конечно, никто не произнесет при Ювале). Юваль — подозрительный предмет, с ним непонятно, как обходиться: а ну рванет. Поэтому к нему высылают полковника: проверить, обезвредить. Полковник видит усеянное родинками белое, идущее красными пятнами лицо. Осторожно трогает один проводок: спрашивает, как звали Лайлу. Лайла, Лайла, Лайлу звали Лайла. Осторожно трогает другой проводок: вон там психолог, ты хочешь поговорить с психологом? Юваль смеется, очень сильно, полковник уже готов отскочить, крикнуть всем: «Ложись!», жалко, что в таких ситуациях нельзя послать робота, взрывоопасная ситуация в чьей-то усыпанной родинками голове — это особое дело, тут не зачистишь квартал, не оцепишь, не нажмешь кнопку на безопасном расстоянии; бедный полковник. Но нет, Юваль в порядке, он сам психолог, вот карточка (зачем-то дает полковнику свою визитку, профессор в Бар-Илане — это серьезное дело, тем более — такой молодой, в таких милых родинках). Полковник выдыхает: пронесло, вроде бы уже и не тикает, а вот бомба и совсем спокойно улыбнулась; бедный парень, дурацкая ситуация, и жалко его, и черт знает, что сказать, когда все живы, когда все так хорошо обошлось. Вот моя визитка, — говорит полковник; пока что Лайма («Лайла». — «Лайла, Лайла!») — пока что Лайма — улика, с ней работают наши криминалисты, но пусть Юваль звонит ему, полковнику, когда угодно. Юваль предупреждает: у Лайлы воняет из рта. Полковник говорит, что криминалисты и не такое нюхали; порох нюхали наши криминалисты. Юваль смеется, говорит — ему надо отправить самому себе мейл. Полковник думает про проводки — может, они и раньше были закорочены; но, конечно, не его дело, свое дело он сделал, хорошо себя повел. Главное — с этого момента все могут позволить себе перестать замечать Юваля в такой прекрасный день, в день, когда все так замечательно обошлось. Юваль не бомба, Юваль просто пятнистая коробка с бумажками, так неудачно обнаружившаяся посреди толпы бодрых людей, — а вот и близких к ним пустили, многие плачут от облегчения, вечер пятницы, по домам, по домам, скоро начнется Гиди Гов, мы будем смотреть Гиди Гова.
С утра субботы и до вечера вторника Юваль звонит полковнику каждые четыре с половиной часа и спрашивает, когда ему отдадут Лайлу. Это чистый садизм: полковник ничего не знает, он сам позвонит Ювалю, когда позвонят из лаборатории и скажут, что Лайлу можно забирать, он говорит это в первый раз, обещает во второй, клянется в третий, и каждый раз Юваль с наслаждением извиняется, говорит, что все понял, обещает ждать звонка. В айфоне он поставил себе будильник с повтором раз в четыре с половиной часа, так полковник долго не догадается, что у него есть система, а когда догадается — это будет отдельная странность, отдельная совершенно непонятная ему история. Юваль не зверь: между одиннадцатью вечера и семью утра он не звонит, а шлет эсэмэски: «Дорогой полковник, когда можно будет забрать мою собаку»? С 14:45 понедельника полковник не отвечает на его эсэмэски и не берет трубку, но Юваль животом чувствует, как полковника выматывает сам факт звонка, как ему тяжело, как он жалеет, что дал Ювалю свою карточку. Первые сутки полковник, конечно, рассказывает всем — жене, например, и еще кому-нибудь, всем, — как ему жалко бедного парня с собакой. Он даже звонит один раз криминалистам, потом звонит Ювалю: Юваль, я их попросил, они обещают быстро-быстро. Юваль так благодарит, благодарит изо всех сил: тут его бывшая жена, Ноа, она пришла поддерживать его, пока не отдадут тело Лайлы, они кремируют Лайлу и разделят прах пополам. Они завели Лайлу вместе, а до этого у жены был попугай, вы знаете про попугаев и парк Яркон, полковник? Когда от тебя сбегает, слетает, улетает попугай, он потом непременно находит путь в парк Яркон, там никогда не было попугаев, все тамошние попугаи — это сбежавшие попугаи, теперь они расплодились. Когда от Ноа сбежал, улетел, удрал попугай, она плакала три недели, потом они завели собаку, Лайлу, а потом развелись. Он, Юваль, не может сказать, что они поддерживают отношения ради собаки, — вернее, он всегда считал ложной рационализацией тот факт, что они якобы поддерживают отношения ради собаки, ради того, чтобы не травмировать Лайлу; и теперь, полковник, многое выяснится, станет понятно, играла ли Лайла замещающую роль в их отношениях, и какую, и если да — то почему они, Юваль и Ноа, выбрали именно этот защитный механизм, чтобы не признаваться себе в неприятных последствиях собственного разрыва. Полковник все понимает, Юваль тоже все понимает: к вечеру воскресенья (думает он, пока Ноа стелет им общую постель впервые за четыре года и ложится в нее так, словно тут не о чем спрашивать, словно он смертельно ранен в теракте и его нельзя оставить одного на ночь, что тут обсуждать, развод разводом, но Ноа — боевой товарищ, в этом никто не может усомниться) — так вот, к вечеру воскресенья полковник уже не сможет рассказывать, как он жалеет Юваля, у него останется только чувству вины (ложное — но куда деваться?) и раздражение. Он будет ругать Юваля, говорить, что жалко бедного парня, но что он, полковник, может сделать? Отдать ему недоисследованную улику, чтобы потом погибли люди? Этого Юваль от него хочет? Жена полковника — не психолог, но она тоже боевой товарищ, она знает, что ее муж — железный человек, и ровно поэтому именно маленькие вещи — не стрельба, не кровь, не гибель командира, а вот такие эсэмэски между пятью и шестью утра могут пробивать его чувство собственной военной правоты, без которого нельзя служить Родине, вот такие звонки, когда забираешь сына из школы, могут сломать железного человека. К утру понедельника, думает Юваль, пока Ноа так кладет на него ногу, как будто ее нынешнего мужа никогда не существовало, потому что война — это война, тут не до ханжества, тут надо греться теплом друг друга, спасать друг друга, — так вот, к утру понедельника жена полковника начнет мягко поддерживать его шутками, про собаку, про теракт, про ненормального Юваля, покажет ему карикатуру в «Маариве», расскажет, что у нее на работе Лея сказала, что ее муж третий день говорит, что после беготни по городу «порвался, как собака», а она ему говорит — «типун тебе на язык». У них будут какие-то свои шутки, сближающие и нежные, связанные только с их собственными, личными, любовными обстоятельствами, с ее первым мужем, например, с их котом, например. Юваль старается запомнить хорошую идею: пусть студенты попробуют сконструировать эти шутки в качестве домашнего задания — анализ и синтез, травма и идентичность, самоирония и сатира. В качестве вводных данных можно предложить студентам, например, такое: пусть у жены полковника была летучая мышь, ручная летучая мышь, и она улетела, по вечерам жена полковника ходит в парк Яркон, где на пальмах висят специальные удобные домики для летучих мышей, вроде скворечников без дна. Пусть жена полковника ходит по вечерам в парк Яркон, заглядывает под пальмы и ищет свою мышь; пусть и у полковника будет чем отшучиваться, пусть условия будут равными.
[1] Старейшая телефонная компания Израиля.
