Мартовский «Лехаим» спорит о том, должны ли евреи вмешиваться в российские дела, жалуется на тяжкую долю сохнутовского посланника, слушает танго, жестокие романсы и немного Шуберта, выясняет, кто лучше: Фридрих Горенштейн или Мордехай Рихлер, а также растет над собой, как Анни Лейбовиц под беспощадным взглядом Сьюзен Зонтаг.
Александр Мелихов — о вреде еврейского присутствия на русских митингах:
Красивый образ личности невозможен без красивой родословной, а родословные у русских и у евреев очень уж разные, и те исторические события, которые русские заинтересованы трактовать как безусловные подвиги предков, евреи психологически заинтересованы интерпретировать куда более вольно. А иногда едва ли и не противоположным образом. Вот когда мы накопим общий запас подвигов и злодеяний, тогда и методы экзистенциальной защиты у нас сблизятся. Жаль только, жить в эту пору прекрасную…
Дмитрий Быков — о пользе еврейского присутствия на русских митингах:
Что до еврейского мифа — именно растворенность в мировой культуре делает его поистине бессмертным. Израиль представляется мне уходом от этой всемирности, шагом назад, — и потому его выбирают те, кому архаика милей модерна, те, для кого ситуация имманентности комфортней конкурентности. В конце концов, рассеяние — светлое будущее (да частично и настоящее) каждой нации, и евреи тут были всего лишь впереди планеты всей.
Семен Довжик — о тяжелой участи сохнутовского посланника:
Ты часто думаешь о них. О том парне с падающими штанами, что в последний момент вдруг заявил: не поеду, если в центре абсорбции не будет кружка хип-хопа. И ты сидел на телефоне и кропотливо обзванивал всех, кого только можно, убеждая, что судьба еврейского мальчика напрямую зависит от танцев хип-хопа. Где он сейчас, танцует ли?
Александр Иличевский — об эросе и танатосе танго:
Изначально танго — кинжальный танец двух мужчин, остросюжетная метафора, эвфемизм кровавого поединка. По крайней мере, так мне объясняла танцовщица на Итальянской площади Буэнос-Айреса, только что растерзавшая вместе со своим партнером картонную подстилку под стоны «Либертанго».
Михаил Горелик — о том, кто же крутится-вертится: «шар голубой» или все-таки «шарф»:
Еврейский жестокий романс простодушен, русский — вполне игровой, что само по себе наводит на мысль, что еврейский текст первичен. «Барышня, что я влюблен» наводит на ту же мысль: грамматически неидеальный вариант замещения идишской строки. Правда, в этой неправильности есть свое обаяние.
Лазарь Флейшман о том, что марокканские зеленщики тоже любят Шуберта:
Израиль мне очень понравился буквально в первые же сутки, причем понравился не вполне стандартным сочетанием. Я пошел наутро после прилета покупать какие-то фрукты, и меня поразила лавка марокканского зеленщика (впервые в жизни я видел еврея¬марокканца), откуда лилась музыка Шуберта (радио, как выяснилось). В эту минуту мне стало ясно, что это прекрасное место, и дальше сомнений или разочарований не возникало.
Олег Будницкий и его коллеги-историки — о феврале, октябре и других важных месяцах:
Казаки, явившись на защиту Зимнего дворца, поначалу говорили: «У Ленина вся шайка из жидов». Но, убедившись в слабости защитников, изменили свое мнение: «Кругом жиды да бабы, да и само правительство наполовину из жидов. А русский народ — там, с Лениным обосновался». Много лет спустя Керенский вспоминал, как, уезжая из Петрограда, видел надпись на одном из домов: «Долой еврея Керенского, да здравствует Троцкий!».
Никита Елисеев — о том, почему Фридрих Горенштейн — самый лучший:
В одном перестроечном интервью с Горенштейном есть совершенно восхитительное место. Неглупая журналистка принялась расспрашивать Горенштейна о фильме Киры Муратовой «Астенический синдром», справедливо решив, что по степени жестокости и безжалостности он должен прийтись писателю по сердцу. К ее немалому удивлению, Горенштейн в пух и прах изругал этот фильм за жестокость и безжалостность по отношению… к собакам и кошкам. Нельзя было показывать собачье-кошачью бойню. Журналистка тихонько заметила, что ведь и по отношению к людям фильм Муратовой… и была резко прервана писателем: «А вас чего жалеть?»
Михаил Эдельштейн — о том, почему самый лучший — Мордехай Рихлер:
Немудреный кодекс снобизма, читай самосохранения. Твоя тусовка — это твоя тусовка, right or wrong. В ней и живи и не пытайся соскочить. Социальный дауншифтинг — это зло. Даны тебе в спутники жизни эти тщеславные, молодящиеся и развратничающие режиссеры, сценаристы и продюсеры — изволь сплетничать с ними, играть в бейсбол и водить жену на их тоскливые приемы. И, ради Бога, не пытайся осчастливить человека из низов — не успеешь моргнуть, как окажешься в его липком мирке, а там и в добром старом Олд-Бейли.
Евгения Гершкович — о том, как Анни Лейбовиц перестала быть легкомысленной и стала серьезной:
8 января 1980 года в связи с выходом альбома «Double Fantasy» Лейбовиц снимает Джона Леннона. Тот потребовал, чтобы супруга была рядом. Анни попросила их раздеться и лечь на диван, что Леннон быстро исполнил, но Йоко Оно обнажаться отказалась. «Он свернулся калачиком рядом с ней, и это смотрелось очень круто, — рассказывала потом фотограф, — я не могла отделаться от чувства, что она очень холодная женщина, а он как будто пытается ее удержать. Мы с интересом разглядывали первый поляроид, они оба были очень взволнованы. Джон сказал: “Пообещай мне, что это будет на обложке”». Через пять часов после съемки музыканта убили. Просьба была исполнена. Американское общество издателей признало январскую обложку «Rolling Stone» 1981 года лучшей журнальной обложкой за последние 40 лет.
