Для нас это не просто потеря автора, мы скорбим по человеку. Генделев поражал самоиронией, в нем не было какого-то пиетета к себе. Это мало кому из писателей свойственно. Он был, конечно, замечательный поэт, но и редкий человек. Амбициозен, но при этом скромен. И он был удивительно добрый.

Менахем Яглом

Фото Антона Носика

Пока еще все слишком свежо и слишком болезненно, время для настоящих некрологов и серьезных рассуждений о Генделеве придет позднее. Но от ощущения дырки, образовавшейся в самой ткани Иерусалима, никуда не деться. Дело в том, что Генделев страдал иерусалимским синдромом в тяжелой, но довольно уникальной форме: он считал себя не просто обычным мессией, каких в Иерусалиме пруд пруди, но Поэтом Генделевым, и это было похоже на правду.

Я написал «страдал», «было», и осекся: говорить о Генделеве в прошедшем времени как-то не получается. А может, и не получится: поэты, как и мессии, не умирают. То есть, конечно, умирают, но совсем не так, как прочие люди. Он, наверное, продолжает со страшной скоростью раскатывать по Святому Городу на своем электрифицированном троне с колесиками, ехидно посмеиваясь над теми, кто пришел с ним проститься, и временами изрекая очередную порцию срамных виршей.

Возвращаясь с многолюдных похорон, на которых, в связи с месяцем нисан, траурных речей никто не говорил, мы с женой зашли в винный магазин рядом с рынком Махане Иегуда. Знакомый сомелье для разнообразия налил нам по чашечке кофе, помянули Мишу, и виночерпий рассказал старый анекдот: «Хоронят наркомана. Собрались его друзья. Все молчат, а затем разворачивают огромный транспарант: "Вася, ты гонишь!". Анекдот очень уместный. Может, и правда гонит?

Илья Кукулин

Место, которое занимал и теперь уже навсегда занял в русской литературе Михаил Генделев, совершенно уникально. В эпоху, когда ни война, ни восточная экзотика, ни романтическое одиночество уже не были полем эксперимента, а воспринимались читателями и поэтами как обветшавший внешний антураж, Генделев вернул все это в русскую поэзию. Однако его стихи оказались не стилизаторскими, а очень современными, потому что за позицией романтического героя поэт наблюдал несколько со стороны и с изрядной долей самоиронии. Без иронии он относился только к возможности поступка, превосходящего его личные возможности. Генделев словно бы вел многолетний эксперимент, выясняя: что значит быть героичным? Героична ли позиция поэта? Помнит ли нынешняя поэзия о своем дальнем родстве с библейскими пророками?

Генделев называл себя не русским поэтом, а пишущим по-русски израильским поэтом – но на большинство ивритской поэзии Израиля его поэзия была похожа мало. Все-таки он был прежде всего русским поэтом, генетически связанным и с Серебряным веком, и с питерской неподцензурной поэзией, с поэзией его покойных друзей Виктора Кривулина и Алексея Хвостенко. Ведь и Кривулин, подобно Генделеву, испытывал постоянную потребность в публичном действии и выступал в 1990-е на митингах демократов.

Генделев словно бы продолжил на новом этапе эстетику Николая Гумилева – но, в отличие от Гумилева, для него поэзия охватывала не всю жизнь, он знал, что у поэзии есть пределы. Ни свои кулинарные сочинения, ни свою журналистику, ни свою прозу он не считал приложением к поэзии или продолжением ее. До некоторой степени он был наследником и Исаака Бабеля, только у Бабеля в центре сюжета был еврей среди солдат, а у Генделева – поэт среди евреев, которые могут быть и солдатами. Это тоже позиция чужого, который никогда не может стать полностью своим. Для того чтобы освободиться от груза привычных для питерца, ленинградца, культурных влияний, Генделев и провозгласил себя израильским, а не русским поэтом.

Но самое удивительное в том, что израильским поэтом ему действительно удалось стать. Он сделал фактом своей личной биографии самые разные стороны жизни современного Израиля – журналистику, политику, войну – и предложил в своем творчестве такой угол зрения на Израиль, которого в собственно израильской поэзии не существовало. Он писал для читателей, для которых сочетание экзотики и «европейскости» оказалось реальностью внутренней жизни. Он стал их голосом.

Михаил Эдельштейн

Фото Антона Носика

При всем том Генделев был совсем не похож на пророка, гения, бунтаря. Остроумец, денди, гурман, он, со своими шляпами, сырами и котом Васенькой, совершенно не соответствовал тому представлению о поэте, которое существует в русском культурном сознании. Генделев был невероятно обаятелен и забавен, про него ходила масса анекдотов и баек, в каком-то смысле он был персонажем комическим и сам этот комизм в себе культивировал.

И в то же время он был человеком совершенно поразительного мужества, создавшим из своей смерти поэтический миф и сам же этот миф в последней книге, уже практически ложась на ту самую операцию, травестировавший. Он много лет знал, от чего умрет: "Сам я в клинику положён / как на музыку скверно / жабры будут вскрывать ножом / и / как варьянт / консервным" (2004). В этом не было никакого поэтического предвидения и прочей пошлости, только медицинское образование и врачебная практика. И жить годы с этим знанием, и при этом жить так, как жил он, превращая себя и все вокруг себя в фейерверк имени Генделева, - это поражало тогда и поражает сейчас, когда все закончилось.

Михаил Генделев на "Букнике":

«В русской поэзии происходит чудовищное падение ремесла»

Поверх явной и сплошной разлуки