Дети странной любви

СССР — территория любви. Антология

Новое издательство, 2008

Советский союз, формально исчезнувший два десятка лет назад, большей своей частью стал полем для публичных и частных мифов, меньшей — приложением сил разнообразных гуманитарных исследователей. Одно из таких исследований посвящено любви в СССР — ее изображению и выражению, запретам и границам, любви как частному вопросу и как делу общественно-полезному. Книга издана по материалам международной конференции «Любовь, протест и пропаганда в советской культуре», организованной университетом города Констанц в Германии.

Сборник статей, объединенных общей темой любви, рассматривает это чувство на протяжении всего советского периода истории: от тридцатых годов прошлого века до настоящего времени — что, конечно, несколько перекрывает формальные временные границы СССР, но, считая рожденных в СССР носителями «советской любовной модели», дает хороший материал для дальнейшего размышления на заданную тему применительно к сегодняшнему дню.

Авторы в своих статьях обращаются к самым разным ликам советского любовного дискурса, включая и очевидные: женская эмансипация, новые модели семьи, противостояние личного и общественного. Есть, например, текст о колыбельных песнях в советской культуре 1930-1950 годов, и статья под названием «Последний рывок: интимная жизнь космонавтов в советской популярной культуре и научной фантастике». Несмотря на интригу, заключенную в названии, эта статья больше говорит о взаимоотношениях космонавтов со страной, народом и правительством (обильное целование Гагарина Хрущевым и плакаты «Юра, мы тебя любим»), чем об особенностях и проблемах их персональной, интимной жизни. Но это как раз типично для темы любовных взаимоотношений в СССР, притом не только на уровне светил, но и на земном, бытовом уровне.

Здесь, конечно, определенные натяжки со временем: первый полет Гагарина состоялся в 1961 году, во время хрущевской оттепели, а к этому времени государственный контроль личного и интимного уже начинал терять свою хватку, как следует из другой статьи сборника. В том же 1961-м появился в печати «Звездный билет», Василия Аксенова, и оказался

Цитата показательна: в ней основная идея сборника. В СССР сфера интимного и личного находилась в ведении государства, любовь как переживание и движение души в самом начале коммунистического строительства была, во-первых, канализирована в общественное русло (любовь к родине, любовь к вождям и партии), во-вторых, предельно формализована в способах выражения, в-третьих — была предметом общественной необходимости и публичного обсуждения. Любая межклассовая любовь или чувство к «недостойному» члену общества, любовь рефлексирующая, нерациональная, не ведущая к созданию «семейной ячейки» неизбежно обрекалась на осуждение и смертельные корчи перед лицом товарищей.

Все сказанное выше относится прежде всего к сфере идеологии и репрезентации, иными словами — к изображению любви на киноэкране и в литературе. Но идеология в СССР была настолько всепроникающей материей, что киногерои фактически служили образцами для подражания. В статье Наталии Борисовой «Люблю и ничего больше» подробно рассматривается мучительная обратная трансформация любви от чувства, объединяющего «колхозную трактористку и передовика-свинопаса» (без томления страсти, эротики, иррационального) к переживанию личному, исключительному, неконтролируемому и как следствие — неподконтрольному, от «Весны на Заречной улице» до «Полетов во сне и наяву».

Возникновение и эволюция «советской любви» в равной степени обязаны особенностям идеологии, коммунальному быту, образованию новых социальных страт (что, впрочем, черта не только советской любви), текущему политическому положению в стране и даже мировым тенденциям в кинематографе (в американском кино до начала семидесятых эротика также подвергалась цензуре).

Интересно, что о национальных особенностях любви в этом контексте речи не идет, — и это кажется естественным, поскольку многонациональный СССР декларировал братство и взаимную любовь всех народов. Но можно, наверное, представить, что не всем удавалось легко вписаться в формат коммуны, привыкнуть к ритуалу обобществления частного пространства любви. Казалось бы, «еврейские жены» коммунистов как явление советского общества могли бы стать неплохим примером компромисса, если иметь в виду традиции общественных отношений еврейских местечек и опыт их эмансипации. Но эмансипация неизбежно влечет за собой ассимиляцию, так что советские евреи (и не только они), входя в большую советскую «семью народов», фактически утрачивали собственную культуру любовных отношений и семейные традиции.

Финальная статья сборника посвящена нарративу Гришковца и его симптоматике, в частности — «новой искренности» его театра. Стэнд-ап комедия, где персонажи — и актер, и зрители: вот главная особенность этого театра. Интересно, что Гришковец определяется как продолжатель жанра, патриархом которого назван Михаил Жванецкий. В театре Гришковца мы снова сталкиваемся с отчуждением переживания, но уже не в пользу общества — это глубоко личная рефлексия, вот только итог ее снова не удовлетворителен.

Так авторы сборника проводят читателя от опытов Дзиги Вертова в фильме «Со всех концов нашей необъятной родины», где Сталин утверждается как символическая фигура Дон Жуана, объект вожделения и поклонения советских женщин, до героев Гришковца, у которых Эрос подменен Танатосом, и поэтому единение с ними возможно «только при условии разделенного насилия, общей виктимизации, связи через боль и страдание». Уничтоженное личное не выросло само по себе после распада СССР; медленно, длинной дорогой, на дирижаблях и ржавых космических кораблях остатки империи добрались до пустыни реальности Русского острова, где долгими темными ночами едят собак и вспоминают детство.